Античная наука в социальном и культурном измерении - Леонид Яковлевич Жмудь

Примечательно, что, отталкиваясь от аристотелевской триады материи, движения и формы и помещая mathēmata в философский контекст, Птолемей все же рассматривает их здесь не как часть философии (ее разделение кратко упомянуто в 3.6)198, а как самостоятельный способ постижения прекрасного и полезного, путь разума, опирающегося на чувства. Научное познание имеет этическое измерение, будучи родственно той разумной силе, которая привносит благо в другие две причины, природную и божественную; это близко к тому, что сказано в «Альмагесте» применительно к физике и теологии. Эмпирический рационализм Птолемея представляет собой не просто заявленную или заимствованную философию, это совершенно конкретная научная методология, наилучшим образом реализованная в «Гармонике»199. В соответствии с ней, Птолемей иначе, чем его предшественники, понимает науку и ее границы: арифметика и геометрия, не изучающие, по Аристотелю, никаких сущностей, они же науки об умопостигаемом Гемина, становятся у него инструментами (ὄργανα), подобно логике Аристотеля, или путями (ὁδοί), как они названы в «Альмагесте», а к собственно mathēmata принадлежат лишь те дисциплины, которые исследуют чувственно воспринимаемый мир: астрономия, гармоника, география, оптика. Без преувеличения можно сказать, что Птолемей ближе всего подошел к новоевропейскому пониманию науки как математического естествознания, а чистой математики – как инструмента такого познания. Знаменитый тезис Канта, «В каждом специальном учении о природе можно найти столько настоящей науки, сколько в нем математики», безусловно, нашел бы у него полное сочувствие.

После Птолемея мы почти не встречаем новых идей в классификациях наук. Как правило, уже известные нам разделения повторяются в разных сочетаниях, иногда с некоторыми модификациями, в наиболее популярных жанрах поздней античности, комментариях и введениях. Перипатетик Анатолий из Александрии (вторая половина III в.) начинает свое «Введение в арифметику» в десяти книгах с разделения философии «по Аристотелю» на теорию и практику, теории на теологию, физику и математику, резюмируя, что «Аристотель очень ясно и искусно доказывает, что математика есть часть философии» ([Her.] Def. 138.1); затем он приводит цитированные выше обширные выдержки из энциклопедии Гемина, противоречащие этому выводу. Ученик Анатолия неоплатоник и неопифагореец Ямвлих несколько раз воспроизводит классификацию Никомаха, устранив из нее все, что указывает на независимость математики200. Папп в VIII книге своего «Собрания» сначала дает разделение механики по Герону, затем по Гемину, не называя последнего по имени (ср. выше, 149). Прокл в комментарии на I книгу «Начал», адресованном философам афинской Академии, также приводит две классификации математики: Никомаха (она именуется просто пифагорейской) и Гемина (35.17–42.8), помещая их в неоплатонический контекст. С одной стороны, пишет он, математика соприкасается с природой и доказывает многое совместно с физикой, поэтому она произвела из себя механику, оптику и многие другие теории; с другой – она касается созерцания первых начал (19.20–28). Согласно Платону, математика стоит на втором месте после единственной высшей и подлинной науки, диалектики, у которой она заимствует свои начала без доказательств и доказывает из них все последующее (32.2–7). Диалектика же служит венцом всех mathēmata (42.9–11).

Ученик Прокла Аммоний, схоларх александрийской неоплатонической школы (ок. 435/445 – ок. 517/526), учил последнее поколение значительных греческих философов, к которому принадлежали Дамаский, Иоанн Филопон, Симпликий, Асклепий, Евтокий и Олимпиодор. Хотя Аммоний, как и его учитель, был не чужд точным наукам201, сами они в его время медленно угасали. После Диофанта самостоятельная мысль в mathēmata практически исчезает и на первый план выходят задачи освоения и сохранения, насколько это было возможно, наследия прошлого (см. ниже, 5.6). Наука практиковалась теперь в форме изданий классических текстов, комментариев и введений к ним, часто в рамках философских школ, особенно александрийской и афинской. В отличие от Гемина, Герона, Птолемея и даже Никомаха Аммоний смотрел на mathēmata не изнутри, а извне, видел в них не цель, а средство. Разделение философии, данное им в комментарии к «Введению» Порфирия в «Категории» Аристотеля, является блестящим и очень влиятельным образцом неоплатонической схоластики. Именно здесь в числе шести других определений философии появляется «искусство искусств и наука наук», якобы принадлежащее Аристотелю (Ammon. In Cat., 6.25–27). Науки и искусства, обязанные философии своими началами202, различаются своим предметом: науки, такие как геометрия, арифметика и астрономия, изучают неизменное, а искусства, например медицина, то, что по большей части и меняющееся (ibid., 7.1–14). В соответствии с познавательной и жизненной активностью нашей души философия делится на теоретическую и практическую, первая состоит из теологии, математики и физики, вторая – из этики, экономики и политики. Предмет теологии – полностью отделимые от материи вещи, физики – полностью неотделимые, математики – в некотором отношении отделимые, а в некотором – неотделимые. Через математику лежит путь от материального к божественному. У физики и теологии есть свои подразделения, но для вводного курса они не подходят, математика же делится на геометрию, астрономию, музыку и арифметику (13.8–11). Арифметика изучает числа и их отношения, геометрия величины и фигуры, музыка созвучия струн и мелосы, воздействующие на душу, астрономия положения звезд. У математики именно четыре части, не больше и не меньше, поскольку она занимается количеством, а оно бывает непрерывным и дискретным, причем непрерывное делится на движимое и неподвижное, а дискретное – на то, что само по себе, и на относительное. Непрерывное количество в покое – это земля, предмет геометрии, а в постоянном движении – небо, предмет астрономии. Арифметика изучает дискретное количество само по себе, то есть числа, гармоника – относительное дискретное количество (14.1–26).

В учении Аммония о внешних и внутренних границах философии и науки очень мало оригинального, это синтез идей многих умов от Платона и Аристотеля до Посидония, Алкиноя и Никомаха, приспособленный для введения в философию203. Неоплатоник представляет философию всеобъемлющей, всезнающей и полезной для всех системой мысли и действия, на фоне которой математика выглядит более чем скромно: окончательно сократившись до одного из трех разделов теоретической философии, она состоит лишь из дисциплин квадривиума. Остальные, более эмпирические науки Аммоний не называет, знать о них его ученикам не обязательно. Как учил родоначальник неоплатонизма Плотин, mathēmata нужно изучать, чтобы подвести душу к пониманию бестелесного (Enn. 1.3.3.5–7), – естественно, что механика и оптика, которым сам он в юности обучался (Porph. Vit. Plot. 14), для этого не годились.

Интересно, что Аммоний упоминает, кажется, впервые, разделение физики и даже теологии, оговорившись, что эта тема выходит за рамки вводного курса. О чем именно идет речь? В течение всей античной эпохи физика понималась как единое целое; в отличие от науки, в ней так и не сформировались специальные дисциплины, хотя были отдельные направления, такие как метеорология, занимавшая философов разных школ, особенно перипатетиков и стоиков204. Разделение физики появилось у Аммония в результате того, что он ввел в преподавание систематический курс философии Аристотеля и создал изощреннейшую классификацию его трудов. Физику в ней представляли не реально существующие дисциплины, а физические труды Аристотеля: «О душе», «О возникновении и уничтожении» и «О небе»205. Еще более методично подошел к делу его ученик Симпликий (ок. 490 – ок. 560), один из лучших комментаторов Аристотеля: весь телесный мир делится на начала и то, что из них следует, последний класс подразделяется на простые и сложные вещи; простые рассматривает трактат «О небе», сложные – «Физика» 3–4 и «О возникновении и уничтожении»; те, что непосредственно над нами, – «Метеорологики»; неодушевленные вещи вокруг нас – «О металлах», одушевленные – «История животных», «О происхождении животных» и т. д.206

Два поздних «Введения в философию», принадлежащих ученикам Олимпиодора Элию и Давиду (вторая половина VI в.)207, будут последней точкой нашего путешествия по внешним и внутренним границам науки. Оба философских «внука» Аммония воспроизводят в целом и развивают в деталях его разделение, нам же интересны те немногие случаи, когда они от него отклоняются. Некоторые,