Античная наука в социальном и культурном измерении - Леонид Яковлевич Жмудь
Совсем иным был подход к этой проблеме Герона и Птолемея. Как и Никомах, они отталкивались от присущей их времени идеи о том, что философия есть наиболее общая форма интеллектуальной деятельности, но гораздо отчетливее, чем он, противопоставляли ей свой собственный, научный способ познания как эпистемологически более предпочтительный188. Герон начинает свой трактат о метательных машинах с того, что самая главная и необходимая часть философии занимается спокойствием духа (ἀταραξία, безмятежность, присущая стоическому мудрецу), о нем писали и до сих пор пишут многие из тех, кто занят поисками мудрости. Но если исследование этого вопроса с помощью рассуждений никогда не достигнет цели, то механика нашла более надежный способ жить спокойно и в мирное, и в военное время, используя одну и самую малую свою часть – конструирование метательных машин (βελοποιία), «передающее философию посредством орудий»189. Трудно яснее выразить контраст между возможностями философии и механики, заключающей в себе более действенную философию. С противопоставления дискурсивных аргументов философии и убедительных доказательств механики, основанных на чувственном восприятии, начинается и «Пневматика» Герона, а в «Метрике» он доказывает, что размежевание земли с помощью геометрии происходит посредством неоспоримых доказательств.
9. Птолемей
Птолемей (ок. 100 – ок. 170), один из последних греческих ученых-энциклопедистов, автор фундаментальных исследований в астрономии, гармонике, географии и оптике, был более философски образованным и интересующимся человеком, чем Герон, хотя назвать его настоящим философом нельзя. Его единственный философский труд – это ранний трактат «О критерии», который Энтони Лонг удачно назвал «эпистемологией для практикующего ученого»190. О mathēmata и их познавательных возможностях Птолемей также судил как ученый, выбирая из современной ему философии то, что наилучшим образом соответствовало его научным взглядам. В предисловии к «Альмагесту» он одобряет «истинных философов» за то, что они отделили теоретическую часть философии от практической191, при этом своим главным делом в этой части называет изложение многих и прекрасных теорий, относящихся прежде всего к математике. Так с самого начала Птолемей дает понять, в чем состоит его философия. Разделение теоретической философии на теологию, физику и математику он относит к Аристотелю, единственному философу, упоминаемому в «Альмагесте». Очевидно, впрочем, что Птолемей не писал свое предисловие с «Метафизикой» в руках, а исходил из принятых в то время философских классификаций192, которые во многом отличались от идей Аристотеля. Главное отличие состояло в том, что у Аристотеля epistēmē была родовым понятием для познавательной деятельности, а теоретическая философия – видовым, одним из трех разделов наук (см. выше, 2.5). Ко II в. они поменялись местами: теперь теоретические науки – теология, физика и математика – становятся частью теоретической философии. Так философия постепенно движется к тому состоянию, когда она станет «искусством искусств и наукой наук». Однако Птолемей как оригинальный мыслитель, соединивший эмпиризм с рационализмом, наполняет эту схему собственным смыслом, нередко радикально отличным от первоначального193.
Действительно, располагая математику между теологией и физикой, а не ставя ее на последнее место, он объясняет это следующим образом. Объект теологии – божество – невидимо, неподвижно и полностью отделено от чувственных вещей, его можно лишь представить в уме; объект физики – материальная и вечно изменяющаяся природа – находится в подлунном мире, среди преходящих вещей, тогда как математика исследует формы и движения качественности, а именно фигуру (σχήμα), число (ποσότης), размер (πηλικότης), место, время и т. д. Она занимает среднее положение, ибо ее объекты можно мыслить и с помощью чувств, и без них; кроме того, поясняет Птолемей, она очень помогает в изучении теологии и физики, характеризуемых им совершенно не по-аристотелевски и даже не по-философски:
А два другие раздела теоретической философии скорее можно назвать гаданием, чем научным познанием; теологию потому, что она трактует о вещах невидимых и не могущих быть воспринятыми, физику же вследствие неустойчивости и неясности материальных форм; вследствие этого нельзя даже надеяться, что относительно этих предметов можно будет добиться согласия между философами. Одна только математика, если подходить к ней строго, доставляет занимающимся ею прочное и надежное знание, ибо она дает доказательства, идя двумя путями, с которых невозможно сбиться: арифметическим и геометрическим. Поэтому мы предпочли заниматься такой теорией, – насколько это возможно, всей, но особенно той ее частью, которая рассуждает о божественных и небесных предметах194.
Итак, математика, по Птолемею, не только значимее теологии и физики, она, собственно говоря, есть единственный вид науки, достойный серьезного приложения усилий (главный признак epistēmē – способность вечно оставаться неизменной), тем более что Птолемей, вернувшись к практическому разделу, заявляет: математика наилучшим образом «может сделать нас способными к восприятию добродетельных поступков и нравственного совершенства». При всех различиях в научной значимости Птолемея и Никомаха нельзя не усмотреть родство в их отношении к науке, ведь для Никомаха математика также была философией, ведущей к добродетели и благой жизни, служила целью, а не средством.
Птолемей, по его словам, стремился заниматься всеми mathēmata, в число которых входила и география. В предисловии к «Руководству по географии» он подразделяет эту науку на географию и хорографию, понимая под ними общую и региональную картографию195. «География есть линейное изображение (μίμησις διὰ γραφῆς) всей ныне известной нам части Земли со всем тем, что на ней находится», хорография же описывает отдельные местности и больше похожа на взгляд художника196. Хорография занимается преимущественно качеством (τὸ ποιόν) и потому нисколько не нуждается в математическом методе, а география – больше количеством (τὸ ποσόν), и математический метод – это ее главная часть. Излагая далее предмет географии, включающий очертание и величину всей Земли, ее положение относительно неба, ойкумену и координаты ее отдельных пунктов и т. д., Птолемей по своему обыкновению подчеркивает значимость рассматриваемой науки: все эти вопросы относятся к самому возвышенному и прекрасному теоретическому занятию – продемонстрировать человеческому разумению с помощью математики (διὰ τῶν μαθημάτων) и сами небеса, наблюдаемые в их вращении над нами, как они есть по природе, и изображение всей Земли, поскольку настоящая земля слишком огромна, чтобы ее можно было объехать одному человеку (1.1.7).
Более общую классификацию наук, состоящую из целой серии разделений, мы находим в III книге «Гармоники» Птолемея. Все вещи имеют в качестве своих начал материю, движение и форму, служащие им соответственно субстратом, причиной и целью197. Причины бывают трех видов, от природы, разума и божества; гармоническая сила (ἁρμονικὴ δύναμις), или просто гармония, есть разумная причина, она придает субстрату надлежащую форму и привносит благо в соседние с ней причины. Разум в целом есть не только источник порядка и соразмерности, он находит благо, так что общая наука, которая охватывает все виды разумных вещей и имеет специальное имя математики (μαθηματική), не просто теоретически познает прекрасное, но также демонстрирует и упражняет его. Сила разума использует в качестве инструментов наилучшие из чувств, зрение и слух, способные объединять свои усилия и содействовать друг другу в созерцании зримого и слышимого. Эти чувства-сестры и основанные на них самые разумные из наук проникают все дальше в прекрасное и полезное: астрономия изучает движение зримого, а гармоника – слышимого, действуя с помощью безошибочных инструментов, арифметики и геометрии. Астрономия и гармоника – двоюродные сестры, рожденные от родных
Ознакомительная версия. Доступно 35 из 173 стр.