Античная наука в социальном и культурном измерении - Леонид Яковлевич Жмудь

Ознакомительная версия. Доступно 35 из 173 стр. термина, чем epistēmē, и объединяет с его помощью самые разнообразные занятия, эксплицируя тем самым изначально присущий им элемент знания. Все эти «науки», или «знания», используются людьми для различных целей: познания, действия, производства (творчества). В собственно познавательной сфере epistēmē представляет собой раздел теоретических наук, являющихся, на взгляд Аристотеля, наиболее достойным занятием свободного человека. Классификация наук этого раздела основана на том, насколько предмет каждой из них отделим от чувственно воспринимаемых вещей, или материи, и обладает субстанциональностью. Физика изучает неотделимые от материи и изменяемые вещи; математика, точнее, некоторые из математических наук – вещи неизменные, но онтологически неотделимые от телесных объектов, то есть отделимые лишь мысленно; метафизика – неизменные и отделимые от материи сущности: первые причины и начала, бытие как таковое, божество. Поскольку ее предмет онтологически первичен, она есть самая первая и достойная из теоретических наук99.

Следующей в иерархии теоретических наук идет физика, однажды она так и названа второй философией (Met. 1037a15). Полагая, вслед за Платоном, что предметом науки могут быть лишь явления и процессы, имеющие всеобщий и закономерный характер (τὰ καθόλου), Аристотель модифицировал этот постулат, отнеся к ведению теоретической науки и то, что случается «по большей части», «как правило»100. Это позволило ему реабилитировать досократовское исследование природы (περὶ φύσεως ἱστορία) и превратить его в теоретическую науку об изменениях в подлунном мире и их причинах, возможность которой Платон отрицал. Эта наука выходила за рамки физических явлений в их современном понимании и тем более – за рамки общих проблем и понятий, рассматриваемых Аристотелем в его «Физике» (то есть в «Лекциях о природе», Φυσικὴ ἀκρόασις). Физика представляла собой широко понимаемое философское естествознание, учение о природных явлениях (τὰ φυσικά), стремившееся охватить самые различные направления от космологии и метеорологии до зоологии, ботаники, физиологии и психологии (в нашем понимании)101. Отдельными дисциплинами ни одно из этих направлений не стало, эмпирически их исследовали, как до, так и после Аристотеля и его учеников, скорее в виде исключения. Аристотель, хотя и разрабатывал очень широкий круг самых разнообразных наук, относил себя самого, как правило, к «физикам» (οἱ φυσικοί), включая в эту созданную им категорию тех своих современников и предшественников, кто, начиная с Фалеса, занимался натурфилософией.

Математика, считаясь самой точной из теоретических наук102, занимала последнюю ступень в их иерархии, поскольку Аристотель, в отличие от платоников, отрицал онтологический статус ее объектов и видел в них результат мысленного абстрагирования от чувственно воспринимаемых свойств объектов103. Настойчивость его спора с платониками объясняет многие особенности его взгляда на математику. В то время она была единственной состоявшейся наукой, точнее, группой наук и потому только она и могла служить моделью для всего теоретического раздела. Если предмет и задачи физики и метафизики, равно как и их методы, Аристотель должен был определять сам, mathēmata, в особенности геометрия, арифметика, астрономия и гармоника, являлись уже сложившимися научными дисциплинами. В каждой из них были свои эксперты, к чьему мнению Аристотель прислушивался гораздо больше, чем другие творцы античной философии. Не случайно он так часто ссылался на математиков в целом и на геометров и арифметиков в частности, а также на то, какие проблемы и каким образом они исследуют.

Аристотель всячески стремился провести отчетливые, иногда даже чрезмерно жесткие границы между теоретическими науками, вновь и вновь возвращаясь к этой теме в разных сочинениях. Он настаивал, замечает Дж. Барнс, что науки не едины, что «нет единого набора истин, из которого все они вытекают, ни единого набора понятий, придающего всем им структуру, ни единого метода, которому они все должны следовать, или единого стандарта научной строгости, которому они все должны соответствовать»104. Математической точности, например, можно требовать не везде, но лишь в случае нематериальных вещей, для физики же такой способ не подходит (Met. 995a15–17). Материю и форму изучает физик, неотделяемые от тела, но абстрагируемые атрибуты – математик, а отделяемые – первый философ (De an. 403b11–16) и т. д. Чаще всего Аристотель останавливался на различиях между физикой и математикой, всякий раз глядя на математику со стороны105. В «Никомаховой этике» он использует для этого свою теорию познавательных способностей, отмечая, что разница между научным знанием (epistēmē) и практическим рассудком (phronenis) видна, в частности, из следующего:

Известный факт раннего успеха в математике объясняется здесь различием когнитивных способностей, которые соотносятся с предметами разных наук и их началами. Поскольку Аристотель противопоставляет здесь математиков тем, кто, подобно ему самому, занимался «первой» и «второй» философией, возникает вопрос, в какой мере он осознавал различия между философией и точными науками. Вопрос этот весьма непрост, несмотря на то что принято полагать, будто никаких различий между ними Аристотель не проводил, считая философию наукой, а науку философией107. Это справедливо в той мере, в какой касается физики и метафизики, равно как и в том, что он относил философию к теоретическим наукам: выражение «практическая философия» у него не встречается. И все же, постоянно рассуждая о трех теоретических epistēmai, он лишь однажды изменил своему обычному словоупотреблению и упомянул три теоретические философии108; вообще, это единственный случай употребления им philosophia во множественном числе. Из этого случая никак не следует, что epistēme и philosophia эквивалентны или взаимозаменяемы (напомним, что epistēme, в отличие от philosophia, – это еще и особая познавательная способность) или что Аристотель рассматривал mathēmata как часть философии. В то время как метафизику он регулярно именует первой философией, физику несколько реже – физической109, или второй, философией, математика в отдельности нигде не называется у него философией и не фигурирует как ее часть. Напротив, сравнивая философа и математика, он замечает, что в математике также есть части, своя первая и вторая науки, а об астрономии говорит, что из математических наук она ближе всего к философии (Met. 1004a6–9; 1073b3–8). Метафизика, физика и математика, будучи неравными по статусу и достоинствам, являются, тем не менее, независимыми отраслями знаний, epistēmai. У математики есть свои начала, она не подчинена физике и не входит в состав философии, как это случится позже, соответственно, у Посидония и в среднем платонизме (см. ниже, 2.6, 2.8). В этом смысле особое положение mathēmata и их отличие от философских наук осознавались Аристотелем и его школой вполне отчетливо.

Прекрасной иллюстрацией того, какой мерой независимости наделяли перипатетики точные науки, служит фрагмент Евдема Родосского о началах геометрии. Евдем не просто разделял взгляды своего учителя, но и умел прислушиваться к мнению математиков, о которых писал:

Ознакомительная версия. Доступно 35 из 173 стр.