Античная наука в социальном и культурном измерении - Леонид Яковлевич Жмудь
В представлениях Аристотеля об epistēmē обращают на себя внимание три момента. Во-первых, понятие epistēmē, закрепившись за «научным знанием», «областью знания», «наукой», сохранило и свое старое значение, «знание–умение», поэтому его терминологическое употребление следует отличать от более широкого, когда оно могло обозначать искусства и ремесла67. Для того чтобы отделять теоретическую, доказательную науку от других видов познавательной деятельности, Аристотель использует уточняющие определения. Во-вторых, моделью для epistēmē как теоретической и дедуктивной науки ему служила математика, образец точного и надежного знания. Этим, в частности, объясняется разрыв между теорией науки Аристотеля и его собственной практикой в области естествознания: в его зоологических трудах есть наблюдения и эксперименты, но нет ни одного дедуктивного доказательства. В-третьих, поскольку в древнегреческом языке «наука» ни во времена Аристотеля, ни позже терминологически так и не отделилась от «знания», как это произошло в современных языках (science – knowledge, Wissenschaft – Wissen, scienza – conoscenza), в epistēmē продолжали видеть не только систему знаний, полученных определенным методом, но и психологическую способность, или когнитивное состояние, наряду с восприятием, памятью, интеллектом (nous) и др.
Аристотель еще раз обращается к сходствам и различиям technē и epistēmē в одной из своих поздних работ, «Никомаховой этике», на этот раз в рамках классификации интеллектуальных достоинств (διανοητικαὶ ἀρεταί), отличаемых им от нравственных достоинств (1139a1). Их снова оказывается пять, но оба списка совпадают лишь частично. В число когнитивных состояний, при которых человек познает истину, входят: 1) technē, искусство или ремесло; 2) epistēmē, научное (по)знание или понимание; 3) phronesis, практический рассудок, или рассудительность; 4) sophia, мудрость, и 5) nous, разум, или интеллектуальная интуиция68. Им всем противопоставляется мнение, doxa, которое, в отличие от них, может быть и ошибочным. Из дальнейших разъяснений следует, что technē есть знание, относящееся к производительной, а рассудительность – к практической деятельности, в частности к поведению человека; что sophia, не имеющая самостоятельной сферы ответственности, есть теоретическое знание, состоящее из epistēmē и nous; что epistēmē как научное (по)знание касается необходимого, того, что не может быть иначе (углы при основании равнобедренного треугольника равны), и что оно дедуктивно выводится из принципов, постигаемых с помощью разума, nous (как именно это происходит, вопрос спорный). Это означает, что epistēmē есть лишь часть такой науки, как геометрия, поскольку ее начала, определения и аксиомы, мы познаем с помощью nous.
Общим в теоретических подходах Аристотеля к technē и epistēmē является то, что всякий раз, указывая на различия между ними, он обосновывал их принципиальное родство, поскольку обе они относились к разным видам познавательной деятельности. Показательно, что часть присущих technē свойств, например обучаемость, была перенесена на epistēmē69. Другое качество technē, полезность, сохранялось в качестве стандартной рубрики не только в пособиях по риторике, медицине или тактике, но и во введениях в точные науки, в трактатах по математике и астрономии, в комментариях к ним и т. п.70 Нередко она понималась не в практическом плане, как, например, полезность механики у Герона и Паппа, а в теоретическом или этическом: Теон Смирнский считал математику полезной для достижения добродетели и понимания диалогов Платона, Птолемей – для изучения теологии и физики, Прокл доказывал ее пользу для других наук и искусств, но прежде всего для философского познания, имеющего цель в самом себе (см. ниже, 8.3)71.
Интерес к mathēmata, присущий Платону, Аристотелю и первому поколению их учеников, не разделяли философы других направлений, и надолго он не сохранился. Ведущие философские школы эллинизма – эпикурейцы, стоики, киники, скептики, киренаики – ориентировались на ценности, внеположные или даже чуждые научному познанию, в первую очередь те, что связаны с ведением правильной жизни. Все они, включая обратившуюся в скептицизм Академию и занятый в основном литературными трудами Ликей, как правило, относились к mathēmata с разной степенью равнодушия, скептицизма или даже враждебности (см. ниже, 8.4)72. Эпикур, говорит его последователь в диалоге Цицерона, не стал бы, «подобно Платону, тратить себя на музыку, геометрию, арифметику, астрономию, которые не могут быть истинными, ибо основываются на ложных началах, а если бы и были истинными, то все равно не давали бы ничего для того, чтобы сделать нашу жизнь более приятной, то есть – лучшей»73. Эпикур не просто отрицал mathēmata, но яростно выступал против математиков и астрономов школы Евдокса, называя их «врагами Греции»74. Вместе с изменениями в философском климате, отражавшими глубокие сдвиги в обществе и общественном сознании, изменилось и познавательное пространство. Лучше всего это заметно на примере стоицизма, самой влиятельной и теоретически развитой философии эллинизма и ранней империи, в частности в области логики и теории познания75. Центральный для эллинистической философии спор между стоиками и скептиками о том, возможно ли вообще надежное знание, и если да, то насколько оно надежно, касался преимущественно чувственного восприятия и способов его проверки с помощью разумной части души, hegemonikon. К существовавшим в то время наукам этот спор имел очень косвенное отношение; он скорее затрагивал стоическую физику, в рамках которой, в отличие от Ликея, эмпирические исследования не велись. Поэтому technē и epistēmē, оставаясь центральными познавательными категориями, ограничивают свое значение таким образом, что точные науки из него исчезают.
Действительно, разнообразные стоические определения sophia, technē и epistēmē (стоики обожали давать определения) не включают в себя и не подразумевают научного (по)знания – ни в субъективном смысле, как когнитивного состояния, ни в объективном, как системы теоретических знаний, имеющих ценность в самих себе. Мудрость есть «знание (epistēmē) вещей божественных и человеческих», а epistēmē – «устойчивое и надежное познание, неколебимое разумом»76. Стоический мудрец один только и обладает знанием; идеальный носитель добродетели, он должен жить в согласии с природой, для чего mathēmata совершенно не нужны77. Technē – «это упорядоченная совокупность познаний, сообразованных в опыте с некоей полезной для жизни целью»78. К technai стоики относили не только риторику и диалектику, составные части логики, но и философию в целом: третий схоларх Стои Хрисипп, например, понимал ее как «искусство искусств»79. Хотя Хрисипп признал полезность enkyklia mathēmata (SVF III, 739), первым стоиком, который занимался наукой и даже защищал евклидову геометрию от нападок академических скептиков и эпикурейцев (F 46–47 EK), был Посидоний (ок. 135 – ок. 50 до н. э.), позднее он считался и самым научным из них (T 83–84 EK). Посидоний возвращает mathēmata в число достойных познавательных занятий, но подчиняет их в качестве вспомогательных дисциплин (technai) философии, в чьем ве́дении находятся их исходные понятия80. Стоическое определение философии как «искусства искусств и науки наук», встречающееся у Филона Александрийского81, вполне может восходить к Посидонию.
Ознакомительная версия. Доступно 35 из 173 стр.