Античная наука в социальном и культурном измерении - Леонид Яковлевич Жмудь

В более поздние времена, в V–IV вв. до н. э. и особенно в эллинистический период, математическая деятельность в Вавилонии стала прерогативой крошечных групп специалистов, принадлежавших к нескольким семьям жрецов-астрономов:

Итак, математика и астрономия вавилонян в разные периоды были встроены в социальные институты храма, дворца или писцовой школы, а носители этих традиций были профессионалами. В отличие от них греческие любители, не сумев сделать математику и астрономию профессией, превратили их в автономный социальный институт, в принципе открытый для каждого желающего (см. ниже, гл. 4).

Социальные различия между вавилонской и греческой математической астрономией коррелируют с эпистемологическими. Вавилонская астрономия и на пике своего развития ни на шаг не продвинулась в познании истинного строения Солнечной системы. Создание геометрической модели, которая бы отражала структуру космоса и объясняла истинное, а не только видимое движение небесных тел, было ей совершенно чуждым. Все тексты вавилонян предназначены для внутреннего употребления в узком кругу специалистов либо адресованы непосредственно царям. Колофоны многих табличек, написанных учеными писцами, предупреждают, что они содержат тайное знание и не должны попасть в руки непосвященных19. Никому из творчески одаренных жрецов-астрономов, создателей блестящих схем движения небесных тел, не пришло бы в голову написать книгу, обращенную ко всем умеющим читать, и объяснить в ней, что Земля свободно покоится в центре космоса, ни на что не опираясь, как это сделал Анаксимандр, или что Луна светит отраженным светом Солнца, как Анаксагор, чью книгу можно было купить в Афинах за драхму. Почему? В первую очередь потому, что это противоречило этосу их профессии, подрывало их социальный статус и в целом не имело никакого смысла.

Мы не должны определять науку с точки зрения современного уровня знаний, считает Ллойд. С этим можно согласиться, хотя соответствие научного знания древности современным критериям является для нас принципиально важным.

В пользу такого расширенного понимания можно привести немало аргументов, и все же оно представляется мне уязвимым. Во-первых, под это определение легко подойдут не только натурфилософская физика или медицина греков, которые не были научными, но даже и физиогномика. Не всякое понимание и объяснение, пусть и рациональное, является научным. Во-вторых, если мы признаем цели исследования определяющим признаком, то у вавилонских и греческих астрономов они, безусловно, были разными.

Принципиальное эпистемологическое различие между вавилонской и греческой астрономией (если вывести за скобки астрономию календарную) состоит в том, что главной целью вавилонских профессионалов было не познание как таковое, не причинно-следственное объяснение, а «точное предсказание определенных небесных явлений». Движения божественных небесных тел, лунные и солнечные затмения считались отражением воли богов, предзнаменованиями того, каков будет ход государственных дел, исход войны, размер урожая и т. д., а в поздний период – и какой будет судьба отдельного человека. На последнем этапе своего существования, пришедшемся на эпоху эллинизма, вавилонская математическая астрономия превратилась в сложную, технически развитую дисциплину, давшую во II в. до н. э. мощный импульс развитию греческой астрономии. Неудивительно, что ее первооткрыватель Нейгебауэр ставил ее вровень с греческой наукой (см. выше, 63). С точки зрения достаточно узко понимаемой астрономии такая оценка вполне оправданна. Можно относить к наукам и прикладную дисциплину, если она применяет на практике знания, разработанные в теоретической области. Но в Вавилонии не было никакой другой теории, кроме той, что была жестко подчинена утилитарной задаче сохранения социального и космического порядка. На мой взгляд, называть наукой исследовательскую деятельность, пусть и технически сложную, но не подчиненную в первую очередь познавательной цели, при отсутствии в данной культуре исследований, которые бы решали главным образом познавательные задачи, – значит неоправданно расширять принятое еще в античности понимание науки, когда прикладные дисциплины считались продолжением теоретических или же частью их (см. ниже, 136 сл.). Возможны, разумеется, и другие подходы.

Древнегреческое разделение когнитивного пространства, хотя и отличается от современного, генетически и типологически близко к нему именно тем, что в нем явственно выделяются теоретические и прикладные науки, отличные как от (натур)философии, так и от искусств и ремесел. В рамках этой главы мы можем дать лишь обобщенное описание границ научных дисциплин и этого пространства в целом, не останавливаясь подробно на расхождениях в терминологии ключевых авторов, противоречиях в классификациях наук, искусств и ремесел, относящихся к разным контекстам и периодам, и т. п. Несколько слов об источниках. Первый дошедший до нас фрагмент математического содержания, из работы Гиппократа Хиосского о квадратуре луночек, датируется ок. 430 г. до н. э., первые сохранившиеся труды по математике, астрономии и гармонике, Евклида и Автолика из Питаны, написаны на рубеже IV–III вв. до н. э. Было бы напрасно, однако, искать в них понятия, относящиеся к науке в целом или к отдельным наукам: даже такие слова, как геометрия или астрономия, здесь отсутствуют, а арифметика и оптика встречаются по одному разу. Греческие научные труды, особенно в начальный период, строго ориентированы на свой предмет, рефлексии в них очень мало, за исключением, пожалуй, механики (см. ниже, 147). Поэтому в VI–IV вв. до н. э. названия дисциплин и имена тех, кто их разрабатывал, мы находим, как правило, в сочинениях иных жанров, чаще всего философских. Философы, особенно те, кто занимался или интересовался mathēmata, и дальше остаются основным источником классификаций наук, которые, однако, во многом отражают внутринаучные представления, выходящие за узкие рамки научных трактатов.

В древнегреческом языке не было общего термина, полностью эквивалентного современному понятию «наука» (science, Wissenschaft и т. д.), как не было в нем и специальных терминов для искусства – его называли гораздо более емким словом technē, или для религии – ее обозначали намного более узким понятием «благочестие» (εὐσέβεια). Современное понятие «наука», относящееся преимущественно, но не исключительно, к естествознанию и точным наукам (мы говорим о юридических или филологических науках, англичане о moral sciences, немцы о theologische Wissenschaften), окончательно сформировалось лишь в XIX в. В русском языке оно постепенно вытеснило старое значение, «учение, выучка, обучение» (словарь Даля)21, в разговорную речь: «будет тебе наука», или в цитаты из классиков: «наука страсти нежной». В греческом происходит сходный процесс, с той, однако, разницей, что прежние значения слов technē и epistēmē, которыми стали называть науки, когда они появились, веками сосуществовали с новыми, приобретая дополнительные значения. Epistēmē22, означая первоначально «практическое знание, умение», развилась в направлении «точного, безошибочного, научного знания» и потому в разных контекстах могла обозначать весьма широкий и разнообразный круг знаний от философии до мантики и кузнечного дела. С epistēmē до самого конца античности конкурировала technē, исходно «плотницкое/столярное умение», затем всякое профессиональное умение, знание, искусство