Античная наука в социальном и культурном измерении - Леонид Яковлевич Жмудь
Постоянное расширение понятия вигской истории привело к тому, что так начали называть любую историю науки, если она, вопреки сменам несоизмеримых парадигм, исходила из представления о кумулятивности научного знания и повествовала о научном прогрессе, – в том числе и книгу самого Баттерфилда о науке Нового времени174. Возражая на это, выдающийся эволюционный биолог Эрнст Майр писал, что «научный прогресс подчиняется принципам дарвинистской вариационной эволюции, которая не имеет телеологических компонентов»175. Иначе говоря, в конкуренции научных теорий выживает наиболее приспособленная к реальности, как это сформулировал Поппер в своей эволюционной теории познания. Историки науки не раз демонстрировали, что последовательный антивигизм легко превращается в абсурд и что суждение о прошлом в понятиях и с точки зрения настоящего неустранимо из исторического повествования176. Важно при этом осознавать различия между прошлым и настоящим. Например, научная революция XVII в. – это современная историографическая категория, имеющая очень мало общего с представлениями о себе ученых того времени. Не будучи в состоянии предвидеть все последствия своих открытий, они видели себя не революционерами, а restauratores, восстановителями или обновителями утраченной в средние века греческой науки177. Бальди называл своего учителя Федерико Командино «padre e restauratore» математических наук178. Излагая теорию Коперника, его ученик Ретик отмечает, что тот «institutam Astronomiae emendationem absoluerit»; в заглавии этой же книги, приложенной к первому изданию «Mysterium cosmographicum» Кеплера (1596), Коперник назван «totius astronomiae restaurator»179. Сам Кеплер включил упоминание о «восстановлении астрономической науки» в заглавие своего последнего труда, «Рудольфинских таблиц»180. В немецкой историографии науки «восстановление наук» было обычной категорией вплоть до начала XX в.181 Собственно говоря, и история науки, и сама наука – это современные категории, лишь частично совпадающие с прежними: в античности и в раннее Новое время существовали лишь геометрия, арифметика, астрономия и т. д., общей же категорией для них были mathēmata и mathesis, a не science. Только под давлением современных представлений, как вигских, так и антивигских, античная наука, состав которой от Региомонтана до Лориа рассматривали в категориях акторов, невероятно расширилась и включила в себя сначала натурфилософию, естественную историю и медицину, затем астрологию и алхимию и, наконец, парадоксографию и физиогномику. Это, разумеется, чистой воды конструкт, в котором шаблоны восприятия современной науки причудливо сочетаются с современными шаблонами восприятия науки античности как чуждой, далекой, инаковой. Инклюзивность современного понимания античной науки – обратная сторона этой инаковости.
В логике переоценки ценностей вполне естественным выглядит то, что вслед за прогрессом науки под сомнением оказался и регресс. «Упадок» стал восприниматься как очень сомнительная, «телеологическая» категория, рудимент органической модели истории с ее зарождением, расцветом и упадком, от нее следовало как можно скорее отказаться, заменив «возникновение» и «упадок» применительно к формам знания на «проявление» и «развитие». Упадок склонны подвергать сомнению или прямо отрицать чаще всего те, кто занимается философией и наукой поздней античности и не может примириться с прежней оценкой своих героев как лишенных оригинальности комментаторов182. Впрочем, против упадка выдвигает теоретические возражения и эксперт по арабской науке183. Британский историк Вольфганг Либешютц, рассмотрев настойчивое отрицание упадка в поздней античности в англо-американской историографии последних десятилетий, пришел к выводу, что оно носит навязчивый характер. Причину этого он видит в идеологии мультикультурализма или, шире говоря, постмодернизма, которая предполагает дружественное сосуществование всех рас, религий и культур и требует, чтобы те, кто раньше испытывал чувство культурного превосходства, отказались от него. В этой ситуации принципиальным стал отказ от терминов, подразумевающих ценностное суждение, при описании любых аспектов социальной жизни184. Таким образом, объявление упадка вне закона есть, по мысли Либешютца, не что иное, как радикальное приложение к прошлому современной идеологии, в результате чего историки отказываются признать, что что-либо когда-либо становится менее эффективным или хоть в чем-то хуже.
Отказ от понятия упадка как одного из главных компонентов исторического изменения означал бы отказ от представлений не только модерна, но и поздней античности, прекрасно осознававшей свою вторичность по отношению к золотому веку архаики, классики, а в науке даже и эллинизма. Для тех, кто готов отмежеваться от предшествующей историографии науки как от наивной, анахроничной, старомодной, упрощенной, позитивистской и презентистской, особой опасности в таком отказе нет. Раз античная наука принципиально другая и настолько «инаковая», что уже само использование слова «наука» в античном контексте некоторые считают ошибочным185, ее гораздо лучше поймет и опишет тот, кто видит в ней не родство, а несходство с наукой модерна и вслед за Фуко ставит на первый план не присвоение, а отчуждение прошлого. В этой оптике «греческое чудо» как уникальное историческое явление, в результате которого родились рациональная философия, наука и медицина, а кроме того – история, литература и изобразительное искусство, театр, спорт, демократия, определившие лицо западной цивилизации, существенно теряет в своем значении. В самом деле, если «сама „наука“ теперь понимается лишь как одно из множества выражений человеческой культуры, а различие между „наукой“ и „псевдонаукой“ было оставлено как исторически бесплодное»186, много ли смысла в том, чтобы еще раз пытаться объяснить зарождение греческой науки?
Перспектива, в которой мы сейчас рассматриваем «греческое чудо», существенно изменилась со времени Эрнеста Ренана, автора этого выражения, наряду с «еврейским чудом»187. Так, Нейгебауэр, относившийся к «греческому чуду» с большим скепсисом и считавший легендами все сообщения об открытиях Фалеса и Пифагора, сумел продлить историю математики и астрономии более чем на тысячу лет, подобно тому как греческая история была продлена в прошлое открытием крито-микенской цивилизации. Благодаря способности греков учиться у своих восточных соседей вавилонская математика и астрономия вошли в плоть греческой науки, ставшей впоследствии наукой арабской, европейской, а затем и общемировой. Этого никак нельзя сказать о других изолированных традициях, например китайской, не говоря уже о различного рода этноматематиках и этноастрономиях. Концепция осевого времени Карла Ясперса188, продемонстрировав одновременность мощных культурных сдвигов во второй трети 1‑го тысячелетия до н. э. в разных цивилизациях от Палестины до Китая, позволила выявить особенность греческого пути: если этические религии возникают в Иудее, Индии и Китае, а философия в Индии, Китае и Греции, то наука того типа, который впоследствии стал современным, – только в Греции. Обвинения в европоцентризме этот факт никак изменить не могут. Прежде чем расстаться с «греческим чудом», хорошо было бы объяснить его в свете современных знаний и с учетом его предыстории. К сожалению, самая убедительная социологическая теория, выдвинутая на этот счет А. И. Зайцевым189, почти никакого интереса за пределами России не вызвала.
Историк, как верно заметил Койре, проецирует в историю интересы и шкалу ценностей своего времени. Однако ценности каждого времени находятся в противоречии и борьбе друг с другом, что позволяет историку выбирать между ними: вспомним, что Сартон и Койре принадлежат к одному поколению. Отстать от своего времени столь же опасно, как и быть смытым следующей волной, смело отдавшись предыдущей. Лучший выход, на мой взгляд, состоит в том, чтобы относиться к своему времени
Ознакомительная версия. Доступно 35 из 173 стр.