Античная наука в социальном и культурном измерении - Леонид Яковлевич Жмудь

Ознакомительная версия. Доступно 35 из 173 стр. так же критически, как и ко всем прошедшим. Это позволяет, в частности, видеть закономерность ранних форм историографии науки, не строя иллюзий по поводу собственного превосходства. Только благодаря историкам прошлых веков, которые сначала ответили на вопрос «Кто что открыл?» и очертили основные вехи на пути развития науки, а затем подробно реконструировали прогресс ее отдельных дисциплин, теорий и методов, мы можем заниматься тем, что считаем менее изученным и потому более интересным. Замечательно, если то, что мы делаем, будет интересно и за пределами сообщества историков античной науки.

Наш очерк историографии античной науки показал, что ее предмет изменялся вместе с меняющимися представлениями о науке в целом и, в частности, о науке античности. Из первоначального набора наук, представленного в ранней историографии, – математика, астрономия, гармоника, механика, оптика, география и т. д. – не выпала ни одна основная дисциплина, но место некоторых второстепенных – навигации, гномоники, пневматики и т. д. – заняли другие. В результате бывшие «окрестности» античной науки, такие как натурфилософское естествознание, медицина или астрология, к концу XX в. прочно вошли в ее состав. Даже с учетом довольно значительных вариаций в разных работах, включений или изъятий тех или иных областей, античная наука в целом выглядит сейчас гораздо более обширной и разнородной, чем 100 или 200 лет назад.

Изменение с течением времени внешних, смысловых и содержательных, границ науки, равно как и ее внутренних, дисциплинарных, границ, – закономерный и хорошо известный историкам процесс. Изменение прошлого науки вслед за ее меняющимся настоящим также неизбежно, причем в нашем случае оно подвержено разнонаправленным тенденциям. Все дальше уходя вместе с современной наукой от науки греческой, мы претендуем на то, чтобы понимать ее лучше наших предшественников, например за счет более исторического подхода, более контекстуального изучения, за счет учета ее своеобразия и зависимости от предшественников, отказа от привилегированной близости к ней и от телеологии, благодаря рассмотрению ее в категориях акторов, а не наблюдателей, не проецируя наши представления в прошлое, а максимально прислушиваясь к его собственным голосам и т. д. Если же от методологических деклараций обратиться к реальной трансформации образа античной науки, то окажется, что появление в ее составе, скажем, медицины и астрологии стало результатом действия двух противоположных сил: модернизации и архаизации.

В XVI–XVIII вв. медицина считалась искусством, а не наукой в современном смысле этого слова; она принципиально отличалась от точных наук, и у нее в то время была собственная история, не совпадающая с историей науки. С середины XIX в. медицина постепенно обретает прочные научные основания в современном ей естествознании и тем самым сближается с наукой, проникая в начале XX в. в общие обзоры античной науки, например в очерк Гейберга или «Историю естествознания» Даннеманна. В работах середины XX в., например у Фаррингтона или Клагета1, отдельных глав о греческой медицине еще не было, она кратко освещалась в разных разделах. Начиная с последней трети XX в., например с книг Ллойда2, ни одна история античной науки не обходится без одной или нескольких глав о медицине, притом что греческая медицина по-прежнему имеет свою собственную, очень богатую историографию. В «Энциклопедии античных ученых» врачам и «фармакологам» посвящена почти половина всех статей3. Очевидно, что частью античной науки медицина стала в результате того, что научной становится, пусть и далеко не полностью, современная медицина, а не потому, что так ее воспринимали греки и римляне. Для них медицина всегда оставалась искусством (τέχνη, ars), хотя Гален и пытался поставить ее на математическую основу.

Совсем другая история происходит с астрологией. Будучи в XV–XVI вв. лишь немногим менее респектабельной сестрой астрономии, она в течение XVII в. теряет этот статус и навсегда выпадает из числа наук. Всерьез историю античной астрологии стали разрабатывать лишь в XIX в., преимущественно за рамками истории науки; душой издания каталога греческих астрологических рукописей (1898–1953) был историк религии Кюмон. Если к концу XX в. астрология прочно укоренилась в работах по античной науке, то не потому, что изменился ее современный статус, а из‑за того, что стало принято полагать, будто греки и римляне относили ее к наукам. В действительности это не так: в античности хорошо понимали разницу между астрономией и астрологией (см. ниже, 8.6). Еще одна пара, физика и алхимия, также оказались в составе античной науки под воздействием модернизирующей и архаизирующей тенденций, с той, однако, разницей, что на физику обе они действовали одновременно. С одной стороны, начиная с XIX в. физика превращается в образцовую науку современности, что влечет за собой трансформацию греческой физики из натурфилософии в науку. С другой – слишком заметные и неустранимые отличия этой натурфилософской физики от научной объясняются тем, что античная наука вообще основывалась на философии.

Несколько упрощая, можно сказать, что с модернизацией и архаизацией связаны два противоположных подхода к античной науке: она либо очень похожа на современную науку, либо очень отлична от нее. Оба подхода имеют свои достоинства и недостатки. Первый подчеркивает генетическое родство греческой и западноевропейской науки и медицины, позволяя, например, начинать историю зоологии с Аристотеля, ботаники – с Феофраста, диететики – с Алкмеона и Гиппократа. Такой генеалогический подход, учитывающий вклад первооткрывателей и авторов развитых впоследствии теорий и методов, вполне естествен для общей истории отдельной дисциплины; альтернативой этому было бы вести ее историю лишь с того момента, когда она уже сформировалась. Совершенно законно изучать, например, античную метеорологию с точки зрения и в рамках истории науки, пока мы помним, что она была частью натурфилософии4, то есть, в сущности, предысторией метеорологии как науки. Проблемы начинаются тогда, когда научный статус современных дисциплин приписывают их античным предшественницам – физике, психологии или медицине, которые им не обладали.

У истории науки в античную эпоху должна быть иная перспектива, основанная на понимании того, что различные области знания становятся науками в разное время, а некоторые из них так и не переходят этот порог. В античную науку, по моему мнению, могут входить лишь те, что перешагнули донаучный порог в рамках античной цивилизации. Сколь бы блестящими ни были отдельные открытия отдельных ученых, они не обязательно становятся началом устойчивой научной дисциплины, из которых и состоит наука. Такая дисциплина возникает только тогда, когда она обретает принятые всем научным сообществом методы, способные производить бесспорное знание и избавляться от ошибочного, такие как дедуктивное доказательство в математике или систематический эксперимент в физике. Действительно, Алкмеон (ок. 500 до н. э.) открыл глазные нервы и связал все органы чувств с мозгом, но бесспорным научным фактом это не стало: многие, включая Аристотеля, продолжали отдавать предпочтение сердцу как сенсориуму, и этот спор так и не был разрешен до конца античности. Аристотель и Феофраст исследовали широкий спектр проблем естествознания и заложили первые основы зоологии и ботаники, однако их занятия не получили в античности никакого развития, так что зоология и ботаника стали примером прерванных наук (abortive sciences), возобновленных лишь в Новое время5. Врач III в. до н. э. Эрасистрат был первым, кто систематически исследовал анатомию человека; он открыл двигательные нервы, разработал количественную теорию пульса и т. д. И все же анатомия человека как специальная область исследования в античности так и не сформировалась, а анатомирование человеческих тел ко времени Галена давно прекратилось.

Второй подход к науке греко-римской цивилизации рисует ее, напротив, принципиально отличной от современной. Вот лишь один яркий пример:

Ознакомительная версия. Доступно 35 из 173 стр.