Античная наука в социальном и культурном измерении - Леонид Яковлевич Жмудь

Сам термин science, пишет Риль в книге «Греческая наука», может быть источником анахронизма, поскольку побуждает нас искать у античных авторов те вещи, которые мы считаем научными и игнорировать непонятные или ошибочные, что дает очень искаженное представление об их практике. Мы расчленяем античный континуум в соответствии с нашими категориями, включая в науку одно и исключая другое, например астрологию, что также неверно: «На протяжении всей античности астрономия не была четко отделена от астрологии»7. От подобного контекстуального подхода естественно ожидать обращения к тому, как сами греки членили свое познавательное пространство, по каким критериям отделяли науку от философии, искусства и ремесла, какие именно дисциплины в ней выделяли. Эти ожидания, к сожалению, не оправдываются. Справедливо отмечая анахронизм классической «Хрестоматии по античной науке», которая распределяла знания древних по современным дисциплинам, включая и такие, как геология, сейсмология, экология и т. д.8, Риль признает, что греческие категории слишком обширны и потому, несмотря на риск анахронизма, она все же будет использовать современные.

На несоответствие античных и современных дисциплинарных границ указывает и Джорджия Ирби в предисловии к очень широко задуманному «Компендиуму по науке, технике и медицине в древней Греции и Риме», в котором нашлось место не только точным наукам, «физике» и медицине, но и астрологии, магии, целительству, физиогномике:

Дабы избежать всякого насилия и навязывания, достаточно показать греческую или римскую карту науки и попробовать сопоставить начертанные на ней, пусть и текучие, границы с привычными для нас. Этого, однако, вновь не происходит, и заявленные было категории акторов сразу же уступают место категориям наблюдателей: «Древние не разделяли на секции свой подход к миру, и мы это делаем здесь лишь для простоты организации такого большого проекта»10.

Нерасчлененность познавательного пространства в античную эпоху – одно из тех популярных в истории науки и философии клише, которые легко опровергаются фактами, но продолжают существовать несмотря ни на что. Между тем текучими являются скорее границы науки последних трех столетий: они не раз перекраивались, старые дисциплины угасали, их место занимали новые, узкие области объединялись в более широкие, а широкие, наоборот, дробились; возникли целые разделы наук, социальных и гуманитарных, не существовавшие ни в античности, ни в раннее Новое время. Таксономия греческой науки, напротив, сложилась в IV в. до н. э. и не претерпела в дальнейшем никаких существенных изменений; появившуюся несколько позже географию в нее, как правило, не включали. Конфигурация греческой науки была воспринята и воспроизведена арабами, которые добавили к ней лишь одну новую дисциплину, алгебру, а затем перешла, через переводы с арабского, а позже и с греческого, в Европу. У современной историографии науки есть масса методологических преимуществ по сравнению с Дешалем и Монтюкла, но одно их преимущество мы, безусловно, утратили: до конца XVIII в. структура западноевропейской науки очень близко повторяла греческую, будучи ее прямой наследницей11. Если мы действительно хотим увидеть границы науки такими, какими они были в античную эпоху, лучше всего обратиться к источникам того времени.

Избегая крайностей обоих взглядов, модернизирующего и архаизирующего, мы постараемся выработать иной, более продуктивный подход к греческой науке. Следует не отказываться от современных критериев и дисциплинарных границ науки, радикально противопоставляя им принятые в античности, а сравнивать обе научные системы на фоне более широкого когнитивного пространства и определять те области, в которых они различаются и совпадают, полностью или частично. Помимо всего прочего, это даст нам возможность взглянуть со стороны и на современную науку. Даже если греческая наука за последнее столетие и стала для нас «чужой», она все же больше, чем античность в целом, остается «ближайшим чужим», das nächste Fremde, по формулировке немецкого эллиниста Уво Хёльшера, потому что именно в античном мире мы встречаем наше собственное в виде иначе реализованной возможности12. Этот мир достаточно близок нам, чтобы сохранять свою актуальность, и в то же время достаточно далек, чтобы укрепить нашу способность держать критическую дистанцию от собственного времени и подвергать сомнению наши мыслительные привычки.

Идея о том, что греческая наука качественно отличалась от родственных ей форм познавательной и социальной деятельности, самыми развитыми из которых были вавилонская математика и астрономия, в том числе и от всех тех, что развивались позже независимо от ее влияния, например от древнекитайской астрономии и математики, широко распространена, но не является бесспорной. Как и любая попытка провести границы между родственными явлениями, подчеркивая различия между ними, она встречает возражения тех, кто придает больше значения сходствам. Поскольку само понятие науки многозначно, а ее исторические формы весьма разнообразны, всегда существует возможность включить в него более широкий класс явлений. Так, согласно «экуменической» истории науки, предложенной Ллойдом, «наука» должна охватывать разнообразные исследовательские практики Месопотамии, Египта, Греции, Индии и Китая. «Как еще назвать систематическое исследование циклов затмений и открытие их закономерностей, приводящее к уверенности в их предсказаниях и объяснениях, если не „наукой“?» – спрашивает он, имея в виду вавилонскую и китайскую астрономию13. Дэвид Браун пишет даже о «научной революции» в месопотамской астрономии VIII–VII вв. до н. э., причем научной, на его взгляд, была не только астрономия, которую он понимает как «точное предсказание определенных небесных явлений», но и основанная на ней астрология, предсказывающая будущее14. Можно расширить понятие математического доказательства, включив в него проверку правильности использованных алгоритмов, известную в китайской математике15, и считать ее на этом основании научной. Можно даже утверждать, что наука – это феномен, присущий любой культуре, и ее нельзя четко отличить от других занятий, таких как философия, теология или техника, или, наоборот, что использование слова «наука» в античном контексте ошибочно.

Хотя любая попытка демаркации науки от еще-не-науки по необходимости конвенциональна, спор не должен сводиться только к терминологии. Утверждать, что именно в Греции родилась наука того типа, который впоследствии стал современным, не значит требовать монополии на ценностно нагруженное слово «наука». При желании так можно называть и другие традиции, типологически или генетически не родственные греческой, в частности вавилонскую математику и астрономию, как это делает Ллойд, если только при этом мы не затушевываем принципиальные различия между ними. В этом смысле важно не столько то, что Йенс Хойруп и Элеанор Робсон, блестящие знатоки математики Месопотамии, избегают называть ее science или scientific, сколько их подробный анализ ее эпистемологических и социальных отличий от греческой. Практический и/или вычислительный характер этой математики и отсутствие в ней следов аксиоматико-дедуктивного метода были хорошо известны и раньше. Хойруп объясняет, что имеющиеся в ней «сверхутилитарные» задачи, выходящие за пределы практического применения, возникли в узкой профессиональной и социальной среде писцов-вычислителей и учителей в писцовых школах, которые демонстрировали таким образом свою техническую виртуозность16. Робсон также подчеркивает, что социальное место старовавилонской математики отличалось от ее места в Греции: она была не досугом или престижным занятием, а частью профессионального образования будущих писцов.