Античная наука в социальном и культурном измерении - Леонид Яковлевич Жмудь
Если социология научного знания, по оценке Бен-Давида, не сумела «найти систематические (то есть устойчивые и регулярные, а не случайные) взаимосвязи между макросоциальным положением, идеологией и научной теорией»164, то написать с ее позиций историю какой-либо науки в какой-либо период, даже историю социальную, также оказалось проблематично165. Основным интеллектуальным продуктом социального конструктивизма стали case studies, которые доказывали или иллюстрировали его теоретические постулаты и были посвящены локальным контекстам западноевропейской науки. Часть из них рассматривала современную науку с ее дискуссионными проблемами и повседневной лабораторной жизнью, где можно было, подобно этнографам, наблюдать за производством знания в режиме реального времени; другая углублялась глубже в историю, но не дальше научной революции166. Желающих показать социальный характер научного факта (что бы это ни означало) на примере греческой науки не оказалось, и понятно почему: для этого она была слишком бедна необходимыми источниками и еще беднее научными организациями, в первую очередь интересными для подобных исследований. Французские историки античности Ж.-П. Вернан, М. Детьен и П. Видаль-Наке, еще в 1960‑е гг. обратившиеся к проблеме социального влияния на раннегреческую мысль, питались структурализмом, а не социологией научного знания и потому радикальных эпистемологических тезисов не выдвигали. Речь шла о том, что секуляризация мышления в VII–VI вв. до н. э. происходила в контексте социальной и политической практики, отражавшейся, в частности, в космологических моделях ионийских натурфилософов167. Так, согласно Вернану, геометрическая модель космоса Анаксимандра воспроизводила политическое и социальное пространство полиса. Глубже в греческую науку Вернан в этой книге не заглядывал168.
12. Культурный поворот, или переоценка ценностей
В отличие от социального конструктивизма, иссякшего к началу 2000‑х гг., следующий за ним культурный поворот как часть эпохи постмодерна историей еще не стал. В этой быстро меняющейся современности мы можем уловить лишь отдельные значимые тенденции, которые отличают современную историографию античной науки от предшествующей, хотя и не являются доминирующими. В целом наука об античности консервативнее других гуманитарных дисциплин, и консерватизм одного из ее направлений, истории науки, который можно уподобить самоизоляции (я пишу эту главу во время пандемии коронавируса), во многом помог ей уберечься от проникновения в нее новейших релятивистских и постмодернистских взглядов, всерьез и надолго затронувших историографию западноевропейской науки. Возьмем, например, недавнюю кембриджскую историю науки в древности: в ней по-прежнему присутствуют Кантор и Хит, Дюгем и Таннери, Гейберг и Цейтен, Дильс, Сартон, Зингер, Зигерист и Эдельштейн, но нет Витгенштейна, Поппера, Куна и Фейерабенда, отсутствуют Фуко, Деррида и Бурдье, а слово «социология» упоминается один раз. Почти такую же картину дает еще более объемный и разносторонний «Компендиум по науке, технике и медицине в древней Греции и Риме»169. Историки античной науки ориентируются в первую очередь на своих коллег, настоящих и прошлых, среди которых склонность менять «когнитивную идентичность» не так уж сильно распространена. Пока нам еще не нужно тратить на опровержение релятивистских воззрений так много места и сил, как это пришлось делать Вуттону. Впрочем, за рамками синтезирующих коллективных трудов различия индивидуальных подходов гораздо заметнее.
Стремление историка не быть иллюстратором чужих теорий легко может из достоинства превратиться в недостаток. Преимущественно интерналистская история античной науки оставляет без внимания ее социальные основания, и, если у востоковедов уже есть социальная история месопотамской математики Элеанор Робсон170, у нас такой истории пока нет. Игнорирование античного материала социологами науки и научного знания не означает, что мы должны игнорировать социологию. Без нее невозможно ответить на многие фундаментальные вопросы, например: как вообще возникла греческая наука, чем объясняется ее устойчивый прогресс в течение многих веков, как общество поддерживало ее все это время, что вызвало ее упадок в I в. до н. э., а затем и угасание в рамках Римской империи? Большинство прежних ответов на эти вопросы выглядит неубедительно, новые же попытки ответить на них осложняются тем, что сами вопросы о возникновении, прогрессе и упадке науки выходят из моды и даже переходят в разряд неприличных.
В середине XX в. отсутствие идеи прогресса считалось недостатком античной культуры. В конце века отказ от интерпретации истории в понятиях прогресса становится, похоже, интеллектуальным достоинством ее исследователя. Потеря веры в прогресс и переоценка ценностей, понятные на фоне страшных войн и репрессивных режимов XX в., выступавших под девизом прогресса, вызвали «растущее разочарование в так называемом „великом нарративе“ прогресса» – истории развития западной цивилизации через древнюю Грецию и Рим, христианство, Возрождение, научную революцию, Просвещение, промышленную революцию и т. д.171 Но способно ли это разочарование создать устойчивые формы историописания, которые придут на смену устаревшим и отжившим? У тех, кто разочарован в прогрессе, почти всегда есть слепая зона: это те 20–30 лет, отделяющие их поколение от предыдущего, за которые происходит крайне важная замена замшелых убеждений новыми, что позволяет считать этот отрезок времени лучше, то есть прогрессивнее, даже если это слово вслух не произносится. Между тем даже если новая микроистория и case studies совершеннее старой макроистории c ее «великим нарративом», они все равно не могут ее заменить. Не случайно за неимением лучшей мы все еще пользуемся написанной 100 лет назад «Историей греческой математики» Хита172.
Представление о научном прогрессе в прошлом и настоящем более очевидно, чем о социальном прогрессе в будущем, и потому в античности первое появилось уже у Аристотеля, а второе не появилось вообще. В Новое время понятие прогресса в науке, основанное на хорошо известных фактах, стало расхожим к концу XVII в., задолго до появления прогресса как социальной идеологии. Должны ли мы отказаться от того факта, что наука в прошлом развивалась кумулятивно, потому что ее прогресс в настоящем и будущем внушает опасения? Тот, кто никогда не был особенно очарован идеологией прогресса, не может в ней разочароваться. Секретарь Конта Эмиль Литтре, веривший в прогресс, издал многотомный Гиппократовский корпус с французским переводом, незаменимый до сих пор, и создал «Dictionnaire de la langue française». Его младший современник Буркхардт, который не верил в социальный прогресс и справедливо опасался массовых движений, стал основателем истории культуры и написал такие шедевры, как «Культура Италии в эпоху Возрождения» и «История греческой культуры». Каждого из них ценят за их дела, а не за их убеждения.
Создается впечатление, что главной опасностью для историка науки в последней четверти XX в. стала вигская интерпретация истории – суждение о прошлом в понятиях и с точки зрения настоящего. Это выражение появилось в книге Г. Баттерфилда (1931) об английских либеральных историках XIX в., деливших исторических персонажей на хороших и плохих, исходя из современной шкалы ценностей173. Российский читатель, незнакомый с их трудами, легко представит себе «настоящее как неизбежный результат триумфального исторического процесса» на примере любой истории СССР или КПСС, изданной в советское время. Позже вигской стали называть телеологическую историю, имеющую конечную цель в современности, – как у Аристотеля развитие философии имело целью его собственную систему. Действительно, когда историю науки писали преимущественно ученые и в первую очередь для ученых, стремление, скажем, Деламбра давать оценки Птолемею или Кеплеру с точки зрения современной, то есть его собственной, астрономии выглядело
Ознакомительная версия. Доступно 35 из 173 стр.