Античная наука в социальном и культурном измерении - Леонид Яковлевич Жмудь
11. Социология научного знания
Появление социологии научного знания, главного конкурента социологии науки, знаменовало собой новый этап на пути оттеснения античной науки на периферию научных интересов. Если в 1970 г. Бен-Давид замечал, что частые до Второй мировой войны попытки объяснить содержание науки на основе социальных условий совершенно исчезли из современной литературы150, то последующие три десятилетия были до краев наполнены именно такими работами и жаркими дискуссиями вокруг них, переходящими в научные войны. Один из предшественников этого направления, Кун, подчеркивал значение психологических и социологических факторов в революционной смене научных парадигм (от этого термина он позже отказался). Поскольку парадигмы несоизмеримы друг с другом, их смена происходит под влиянием не столько логики и эмпирических данных, сколько таких факторов, как смена поколений, обращение в новую веру, эстетические оценки, вера в успех новой теории и т. п. Эти черты теории Куна предопределили ее огромное влияние на социологию научного знания, чему автор был впоследствии очень не рад, называя абсурдной и даже безумной ее «сильную программу»151.
Действительно, это течение отличал эпистемологический релятивизм, не свойственный его предшественникам, в числе которых были марксисты с их верой в объективную истину и К. Маннгейм152, чья социология знания исключала из рассмотрения «твердую» науку. Молодые британские социологи Дэвид Блур, Барри Барнс, Гарри Коллинз и др. решили, что такое исключение – это предательство социологии, методы которой так же применимы к научному знанию, как и к любому другому, ведь «знание для социолога – это все, что люди принимают за знание» или «любая коллективно принятая система убеждений»153. Они перенесли акцент с классового анализа науки, во многом, но все же не полностью себя исчерпавшего154, на социальную обусловленность научного знания, которая при таком его понимании оказалась неисчерпаемой. Критическое отношение к современной науке как к части истеблишмента, свойственное поколению 1960‑х гг.155, было распространено и на ее познавательные возможности, часто приобретая разоблачительный уклон. Довольно быстро оказалось, что практически всё в науке – интересы ученых, научные теории и методы, эксперименты и открытия, измерения, приборы и факты – определялось ее социальным контекстом или, по крайней мере, было опосредовано им. Это неизбежно подрывало претензии науки на то, что она способна находить объективное, независимое от любого контекста знание о природе. В результате естествознание утрачивает в глазах многих свой привилегированный эпистемологический статус, отличающий его от социальных и гуманитарных наук, идеологии и религии. Распространяется убеждение, что научное знание есть социальный конструкт: «Ученые принимают утверждение не потому, что оно верно; скорее утверждение верно, потому что ученые принимают его»156. В этом плане социальный конструктивизм был радикальнее марксистского детерминизма, советская версия которого не ставила под сомнение научные теории, за исключением тех случаев, когда речь шла о буржуазной лженауке (теория относительности, генетика, кибернетика). Для конструктивизма никаких препятствий на этом пути не было: «Мир природы играет небольшую или несуществующую роль в конструировании научных знаний»157. Риторические стратегии и дискурсивные практики оказываются в центре внимания, к ним обращается и история науки.
Конкретные примеры социальной обусловленности научного знания, приводимые пионерами этого направления, на редкость неубедительны. Барнс справедливо критикует Койре: революцию в образе мысли нельзя объяснить лишь влиянием метафизики на науку, за новой философией могут стоять социальные и экономические факторы, а разрушение космоса требует более широких объяснений. Однако сам он никаких объяснений не предлагает, ограничиваясь ссылками на социальную дифференциацию в постфеодальной Европе и необходимость дальнейших исследований158. Доказывая, что в математике есть такие же вариации, что и в социальной структуре, Блур вслед за Шпенглером обращается к греческому понятию числа и приводит хрестоматийные примеры: единицу греки не считали числом, а алгебра Диофанта так же отличается от современной, как мораль или религия в разных культурах (что, разумеется, неверно)159. Когда же дело доходит до объяснения, почему Стевин включил единицу в понятие числа, оно сводится к тому, что Стевин был инженером, как будто в этом и заключалась «тесная связь между техникой XVI в. и новой концепцией числа»160. Разве Архимед и Герон не были инженерами? Показательно, что, заимствуя свои примеры из книги Якова Клейна, Блур опускает все его тонкие соображения о том, как арабская позиционная система чисел помогла обеспечить Стевину не виданную ранее независимость от греческой математики, так что началом числа он стал считать не единицу, а ноль161. Вывод Блура о том, что «социальные причины могут пролить свет» на разнообразные формы и стили математической мысли, выглядит очень слабо на фоне заявленной им «сильной программы», поскольку обещанная ею причинно-следственная связь между социальными условиями и историческими формами знания, которые уже давно изучала история науки, установлена не была. Ясно, впрочем, что, если мы обнаружим, какие социальные причины и обстоятельства обусловили доказательство теоремы Пифагора, открытие фаз Венеры или движения материков, это никак не повлияет на достоверность этого научного знания. Вопрос о том, как именно социальное в самой науке и вокруг нее трансформируется в познавательное, а локальный контекст процесса познания – в универсальную значимость результата, в рамках социологии научного знания убедительного ответа не получил, поскольку изначально был поставлен неверно (см. гл. 4).
Радикальные манифесты и программы, даже слабо подкрепленные, обладают собственной притягательной силой, когда они соответствуют ценностям и настроениям своего времени; они способны задавать повестку дня, особенно в новых дисциплинах. Развивающаяся и очень популярная междисциплинарная область, которую условно можно назвать социальным науковедением (science studies, science and technology studies, social studies of science), надолго оказалась под доминирующим влиянием социологии научного знания, в то время как мертонианская социология науки ему активно сопротивлялась. Получив широкую известность, социальный конструктивизм вызвал не только раскол в социологии науки и размежевание между историей науки и социальным науковедением162, но и невиданную по резкости реакцию со стороны объекта изучения – ученых.
Ознакомительная версия. Доступно 35 из 173 стр.