Античная наука в социальном и культурном измерении - Леонид Яковлевич Жмудь

Речь, таким образом, шла уже не только о заимствованиях и влияниях, но и о существовании в эпоху эллинизма ничем не обязанной грекам науки, вавилонской астрономии, чья прививка к греческой астрономии предопределила невероятный успех последней. Известный голландский алгебраист Б. Л. ван дер Варден, еще в 1930‑е гг. увлекшийся историей науки, придерживался сходных взглядов. В своих чрезвычайно популярных книгах о зарождении математики и астрономии он невысоко оценивал достижения египтян, гораздо выше – алгебру старовавилонского периода (ее передатчиками в Грецию он, вопреки Нейгебауэру, считал Фалеса и Пифагора) и без каких-либо оговорок называл позднюю вавилонскую астрономию научной128. Поскольку вавилонская астрономия использовала не геометрические, а арифметические модели и ее создатели не проявляли никакого интереса к тому, каково же в действительности движение небесных тел и как они расположены друг относительно друга, это неизбежно вело к проблематизации и расширению понятия науки; ее греческий вариант оказывался лишь одним из возможных. Если главное в науке, как считали инструменталисты, – это ее способность генерировать гипотезы, которые могут дать точные прогнозы, то вавилонская астрономия, безусловно, была научной. Эту точку зрения разделяют многие ее исследователи129.

Еще одна проблема, возникшая в связи с открытием вавилонской астрономии, заключалась в том, что в течение почти полутора тысяч лет она была частью поддерживаемого государством искусства толкования небесных знамений, последнее, в свою очередь, развивалось в рамках астральной религии вавилонян и сопредельных народов. Движения божественных небесных тел, лунные и солнечные затмения, оккультации планет и другие небесные явления считались знамениями того, каков будет ход государственных дел, исход войны, размер урожая, судьба царя и его семьи и т. д., и поэтому за ними постоянно наблюдали обученные специалисты, все более совершенствуя технику предсказаний. Гороскопная астрология, предсказывавшая судьбы обычных людей, возникла только в конце V в. до н. э.; в позднем эллинизме она проникает в греко-римскую культуру и становится искусством, которого не чурался и такой астроном, как Птолемей (см. ниже, 8.6). В Вавилоне астрономия и астрология всегда были нераздельны, в античности они оказались связанными с конца эллинизма, и эта связь придала теперь астрологии ранее недоступную ей степень легитимности в рамках истории науки. Лишь в 1894 г. Франц Болл окончательно доказал, что астрологический «Тетрабиблос» написан Птолемеем, раньше, замечает Гейберг, его «из уважения к великому астроному считали неподлинным»130.

Начатое в XIX в. изучение античной астрологии процветало и дальше, в издании каталога греческих астрологических рукописей под редакцией историка религии Франца Кюмона и Ф. Болла участвовали ученые многих стран131. Хотя Сартон ценил это предприятие и не раз печатал на него рецензии в «Isis», он все же редко упускал возможность сказать что-нибудь крепкое в адрес астрологии. На одну из таких тирад («убогое собрание предзнаменований, жалкая астрология и всякая ерунда») вынужден был отреагировать Нейгебауэр, указав на важность изучения астрологических текстов для истории науки132. Он, однако, никогда не уравнивал астрономию и астрологию и выступал против распространенного взгляда о рождении первой из второй: все хорошо засвидетельствованные факты говорят против этого; «астральная религия имеет так же мало общего с происхождением астрономии, как книга Бытия с астрофизикой»133. Этот взгляд, которому он остался верен до конца жизни134, вскоре оказался безнадежно устаревшим. В современном сообществе историков древневосточной науки предпочитают говорить об «астральных науках», астрономии и астрологии, как о единой традиции, в рамках которой вопрос о различиях между ними не имеет смысла. Как сформулировала Франческа Рочберг, ведущий эксперт в этой области, «астрология не была псевдонаукой вплоть до Нового времени; она была частью науки»135. В соответствии с этим взглядом система библиографии в «Isis», разработанная Сартоном и модифицированная в 1953 г., в 2002 г. была изменена таким образом, что астрология и алхимия из категории псевдонаук перешли в разряд обычных наук, а сама категория «pseudo-science», теперь уже в кавычках, была сохранена лишь для естественной магии, оккультизма и т. п. К вопросу о том, думали ли об астрологии как науке жрецы в эллинистическом Вавилоне и считали ли ее греки такой же наукой, как и астрономия, мы еще вернемся (см. ниже, 8.6).

Итак, в середине XX в. античность окончательно и бесповоротно утратила свой привилегированный статус в историографии науки, как это ранее произошло в самой науке. Не будет преувеличением сказать, что под воздействием многих разнонаправленных сил греческая наука стала «чужой»: ограниченной, фатально зависимой от философии, незнакомой с экспериментом, оторванной от практики, лишенной социальных институтов и социальной поддержки, рано прервавшей свое развитие. Перестав быть первой и единственной в древности, она была преодолена в ходе научной революции математическим естествознанием. Даже если все эти черты было бы затруднительно найти в одной работе или у одного автора, этот синтетический образ отражает утрату греческой наукой большей части своей привлекательности среди историков, социологов и методологов науки. Отсюда не следует, что ею стали заниматься меньше, чем раньше, наоборот. Стремительный рост числа специалистов, занятых исследованием науки в послевоенное время, появление все новых образовательных программ и специальных институтов в этой области затронули и античность. Но параллельно с расширением международного сообщества историков античной науки интересы внутри и вне его значительно расходятся, в том числе и вследствие специализации в условиях расширения профессиональной группы. Иначе говоря, историки науки Нового и новейшего времени, равно как и философы, все реже читают (а социологи почти не читают) источники и исследования по античной науке, и наоборот.

Так, в частности, было с философскими баталиями 1960–1980‑х гг. о сути научного метода. Хотя по крайней мере два их участника, критический реалист Карл Поппер и его бывший ученик методологический анархист Пол Фейерабенд, регулярно проецировали свои теории на античность, предметом их интерпретаций были, за редким исключением, философские, а не научные теории. Знаменитая статья Поппера «Назад к досократикам» о том, что смелые гипотезы и их критика, а не эмпирические наблюдения определяли лицо раннегреческой философии и науки, вызвала возражения филолога-классика Джеффри Керка, затем в их спор вмешался Джеффри Ллойд, отметивший отсутствие интереса к нему среди классиков136. Этот интерес не пробудился и позже; как резюмировала Трейси Риль, «в целом современная философия науки не была особенно полезна для изучения античной науки»137.

Ярким примером служит и самая влиятельная книга того времени, «Структура научных революций» Томаса Куна138. По свидетельству автора, физика, ставшего историком и философом науки, она родилась из его попыток понять, как Аристотель мог совершить в физике так много вопиющих ошибок и тем не менее оставаться авторитетом до 1600 г.139 Если судить по ссылкам, Кун почти ничего не читал о греческой науке или умело скрывал это; во всяком случае, математическую физику Архимеда, Герона, Птолемея и Паппа он игнорировал140. В представлении Куна, историография науки делится на традиционную, нуждающуюся в преодолении, и новую; новая начинается с Койре, который служил его главным ориентиром141. Историков греческой науки в ней не было. Они, в свою очередь, платили Куну тем же: заметить какое-либо влияние на них его идей почти невозможно142.

Изменилась ли ситуация за те более чем полвека, когда научная революция приковывала к себе внимание англо-американской историографии? Очень широкая по охвату книга Тоби Хаффа