Античная наука в социальном и культурном измерении - Леонид Яковлевич Жмудь

За неимением у греческой науки социальных оснований, а у ученого – социальной роли, накопление знаний происходило в рамках философской программы, притом что социальная функция философа состояла в нахождении пути к индивидуальному и социальному совершенствованию. Когда же в период эллинизма наука отделилась от философии, ее положение только ухудшилось: немногочисленные астрономы, математики и географы оказались изолированными от общего интеллектуального и образовательного развития. Основным доводом в пользу своей интерпретации Бен-Давид считал относительно короткий творческий период греческой науки, что невозможно было объяснить как-то иначе. Вывод Гейберга, «могучий расцвет наук не мог продолжаться беспрерывно», не казался ему заслуживающим внимания, даже несмотря на то, что именно Бен-Давид первым сформулировал: непрерывный и быстрый рост западноевропейской науки является исключением и потому требует специального объяснения.

В книге Бен-Давида (1971) проницательность и глубина социолога, умеющего ставить важные вопросы и находить на них ответ, соседствует с удивительно поверхностным знанием греческой науки: никаких источников он, разумеется, не читал и опирался лишь на несколько современных ему работ, в которых искал подтверждение тезису о том, что наука была частью философии. Пожалуй, самой важной из этих работ была статья Людвига Эдельштейна, одного из инициаторов философского поворота в историографии античной медицины116. Согласно ей, греческая наука была путем к божеству; даже обретя независимость от философии, она оставалась в тесной связи с ней, а ее методология основывалась на философских принципах. Ученый активно интересовался философией и сам становился философом. В классический период наука не получала общественной поддержки, в эпоху эллинизма некоторые монархи финансировали полезные для них исследования, но не теоретические науки117. Сходную картину рисовал и другой источник Бен-Давида, израильский физик и историк науки Самуэль Самбурский, объяснявший фундаментальную слабость античной науки (то есть физики) ее зависимостью от философии, а непрерывный прогресс новой науки – освобождением от последней. Отсутствие техники в древней Греции он называл одним из самых странных и удивительных явлений в мировой истории, непонятным тому, кто привык, что в современном мире научный и технический прогресс неразделимы (ср. ниже, 7.1–2)118.

Заслуживает внимания тот факт, что философская история Койре и социология науки Бен-Давида, рассматривая античную науку в разных аспектах, сходились в одном: в отсутствие у нее социальных институтов ее фундаментом служила философия, которая сначала породила научные исследования, а затем не позволила им в полной мере развиться. Принципиально расходясь в оценке роли философии в научной революции XVII в., Койре и Самбурский соглашались в том, что греческая физика была неисправимо ограничена аристотелизмом. После книги Бен-Давида социологи науки потеряли всякий интерес к античности: какой смысл заниматься наукой, не имевшей социальной поддержки и не создавшей никаких институтов? Напротив, представление о философских основаниях античной науки наряду с отсутствием у нее экспериментального метода и связи с техникой разделял широкий круг ученых, включая и марксистов, чьим героем был Демокрит, а злодеем – Платон. На фоне того, что это представление приобрело с тех пор характер аксиомы, отметим еще раз: до философского поворота в историографии философия не значилась среди причин прогресса или упадка греческой науки. Собственно говоря, со времен Монтюкла и Деламбра (и, разумеется, до них) и вплоть до Дрейера, Хита и Лориа историки не рассматривали философию в качестве эпистемологического основания точных наук в античности и вообще редко упоминали о ней (в отличие от философов-ученых). Можно было встретить другое утверждение: до эпохи эллинизма философия и наука тесно взаимодействовали и влияли друг на друга, позже их пути разошлись, и наукой стали заниматься ради нее самой119. В числе точных наук, естественно, не было физики, которую традиционно относили к натурфилософии либо к прикладной математике, если речь шла об оптике или механике. Даже Хьюэлл, начавший свою историю с резкой критики существенных ошибок и неудач физической философии греков («Каким образом Аристотель, зная свойства рычага и многие другие механические истины, не в состоянии был образовать из них науку Механики, как после сделал это Архимед?»), сразу же забывает о философии, когда переходит к механике, оптике, гармонике и астрономии120. В XX в. физика стала наукой par excellence (за ней вплотную шла биология), и этот ее статус, как и отмечал Койре, начали проецировать в античность, все больше поражаясь тому, что ту пору она носила философский характер и не была связана с техникой.

Открытие передневосточной математики и астрономии произвело к середине XX в. настоящий переворот в историографии античной науки, повлекший за собой отказ от многих устоявшихся взглядов. После того как в конце XVIII в. ученые окончательно расстались с легендами о математике и астрономии библейских патриархов, древняя Греция более чем на столетие стала начальной точкой истории науки, а древний Египет и Вавилон – ее туманной предысторией. Греки, склонные приписывать восточное происхождение многим своим достижениям, в том числе и наукам, высказывались на этот счет охотно, но, как правило, бессодержательно. В «Истории геометрии» Евдем Родосский сообщал, что геометрию изобрели египтяне (так писал еще Геродот), а арифметику – финикийцы; основателями астрономии называли либо вавилонян, либо египтян (см. ниже, 8.1–2). Возможность проверить эти сведения появилась лишь с изданием математического папируса Ринда (XVI в. до н. э.)121. Он показал практический и очень примитивный характер египетской геометрии, сильно переоцененной греками. Когда вслед за дешифровкой клинописи стали публиковать вавилонские математические и астрономические тексты, выяснилось, что уровень вычислительной математики вавилонян, о которой греки вообще не упоминали, намного превосходил арифметику египтян. Еще более развитой дисциплиной оказалась вавилонская математическая астрономия, соединившая традицию наблюдений от эпохи Хаммурапи (XVIII в. до н. э.) до эпохи Селевкидов (III–I вв. до н. э.) со все более искусными методами расчета и предсказания видимого движения небесных тел. На рубеже XIX–XX вв. пионерами в реконструкции вавилонской астрономии были немецкие ассириологи-иезуиты Й. Эппинг, И. Штрассмайер и Ф. Куглер. Ведущую роль в публикации и интерпретации математических клинописных текстов в 1920–1930‑е гг. сыграли ассириолог Франсуа Тюро-Данжен и математик Отто Нейгебауэр, ставший востоковедом и выдающимся историком науки122. В 1928 г. в Ленинграде Нейгебауэр помогал египтологу В. В. Струве готовить к публикации Московский математический папирус123, а его книгу о догреческой математике оперативно перевел С. Я. Лурье124. Издав «Математические клинописные тексты» (1935–1937), Нейгебауэр переключился на исследование древневосточной астрономии, которое увенчалось публикацией «Астрономических клинописных текстов» (1955), «Египетских астрономических текстов» (1960–1969, совместно с Р. Паркером) и, наконец, монументальной «Истории древней математической астрономии» (1975).

В становлении истории передневосточной математики и астрономии как самостоятельной дисциплины помимо Нейгебауэра участвовали десятки ученых Европы и Америки, но именно он придал ей законченную форму и познакомил с ее результатами неспециалистов в широко известной книге «Точные науки в древности»125. Название было выбрано не случайно: тот, кто ожидал увидеть здесь прежде всего греческую науку, был удивлен и даже разочарован126. Познакомив читателя в первых пяти главах с египетской и вавилонской математикой и астрономией, автор только в последней, шестой обратился к эллинистической науке, представив ее лишь звеном непрерывной традиции, начатой на Востоке. К «восточной первооснове греческой математики в целом» Нейгебауэр относил не только геометрию Герона и алгебру Диофанта, но и теорему Пифагора, и теорию приложения площадей (II книга Евклида), в которой он видел геометрическую переформулировку вавилонской алгебры. Еще более значимыми и, что существенно, бесспорными оказались вавилонские заимствования в астрономии. Было установлено, что греческие астрономы, начиная с Гипсикла и Гиппарха (II в. до н. э.), использовали вавилонские наблюдения и расчеты, что придало астрономии новый импульс и позволило ей добиться невозможной ранее точности в предсказании движения небесных