Античная наука в социальном и культурном измерении - Леонид Яковлевич Жмудь
Мах видел слабость античного естествознания в том, что «ремесло и вообще физический труд презирались в древнем мире и существовала резкая грань между рабами… наблюдавшими природу, и господами, которые занимались на досуге умозрениями, но природу часто знали только понаслышке»108. По мнению Даннеманна, древний мир не знал последовательного научного метода естествознания, тогда как новая наука вызвала к жизни мощную технику, незнакомую древности, а человек, став на путь экспериментального исследования, сделался повелителем природы109. Гейберг в своем очерке истории античной науки писал, что после II в. до н. э. «бодрая смелость и творческая гениальность великой эпохи исчезли». Указывая на внешние причины (постоянные войны, отсутствие поддержки правителей, равнодушие публики), он заключал:
Но и независимо от этих неблагоприятных внешних условий вполне естественно, что подобный могучий расцвет наук не мог продолжаться беспрерывно. За ним неизбежно должен был последовать период усвоения и переработки полученных результатов, а прежде чем успел проявиться новый расцвет наук, всего мира коснулось холодное дыхание Рима110.
Как видим, среди называемых в конце XIX – начале XX в. причин есть и внутренние ограничители греческой науки, не позволившие ей развиться дальше, и внешние препятствия, политические и/или социальные, а также их различные сочетания. К 1930‑м годам ограниченность античной науки становится самостоятельной темой, обсуждаемой все более активно. Взгляды разных ученых и философов на этот предмет следует рассматривать как симптомы накопившихся сдвигов в отношении к античной науке, ускоренных разломом Первой мировой войны. Прослеживая это отношение от эпохи Возрождения, можно заметить: вплоть до XVII в. вновь открытая наука греков оставалась современной, к середине же XX в., многократно превзойденная, она из «своей» превратилась в «чужую», смотреть на нее стали сквозь призму принципиальных изменений, происшедших в науке и обществе. Подобные голоса, разумеется, звучали и раньше. Адепт новой науки Мах, протестуя против засилья латыни и греческого в школе, не скупился на риторику: «Должны ли греки, с их ограниченным полисным кругозором… навсегда оставаться нашим высшим образцом?.. Разве нет ничего лучшего, чем Аристотель с его неспособностью учиться у фактов?.. Неужто бы мы действительно совсем пропали, если бы до нас вообще не жили греки?»
Наша культура, несомненно, началась с античной… однако постепенно она приобрела полную самостоятельность. Она намного возвысилась над античной и следует по совершенно новому пути. Центр ее тяжести лежит в математическом и естественно-научном образовании, которое пронизывает не только технику, но постепенно и все другие сферы… Следы античных представлений, все еще находящиеся в философии, юриспруденции, искусстве и науке, скорее мешают, чем помогают им, и перед лицом развития наших собственных взглядов надолго они не устоят111.
В историко-философском плане этот же сдвиг ярче других отразил популярный историософ Освальд Шпенглер в своем «Закате Европы» (1918): не существует одной математики, есть множество математик, греческая математика исчезла из мира, чтобы дать место арабской, наша математика пришла на смену арабской «как новый росток на новой почве». Будучи учением о наглядных величинах, античная математика не знала никаких других чисел, кроме натуральных, иррациональные числа остались «недосягаемыми для греческого духа»112. Замкнутый эллинский космос чужд бесконечному абсолютному пространству нашей физики – разве это не похоже на концепцию Койре, который на Шпенглера, естественно, никогда не ссылался? Сам Койре оставил по поводу изменений в историографии широко известный комментарий:
Историк проецирует в историю интересы и шкалу ценностей своего времени и только в соответствии с идеями своего времени – и своими собственными идеями – он производит свою реконструкцию. Именно поэтому история всегда обновляется, и ничто не меняется более часто и более быстро, чем неизменное прошлое113.
Действительно, от Монтюкла до Лориа предметом историографии были в первую очередь точные науки в античности, в том числе и разделы математической физики, то есть дисциплины, которые вполне состоялись в древности. Оформившееся в первой половине XX в. понятие «античная наука» гораздо шире: в него вошли натурфилософская физика, зачатки наук о живой природе и медицина, в историографии которой в 1930‑е гг. также наметился философский поворот, сближающий ее с историографией науки. Поэтому речь теперь шла, как правило, об ограниченности античной науки в целом, хотя свидетельства этого могли браться из одной или нескольких дисциплин или даже из натурфилософии, обычно из Аристотеля, чью физику сравнивали с физикой Галилея и Ньютона. Наука Нового времени, опять-таки взятая в целом, была принята за норму, и с ней методически сопоставляли греческую науку, отмечая, в частности, отсутствие в ней непрерывного прогресса, хотя сравнение, скажем, с арабской математикой дало бы совсем другую картину. Контраст между закончившейся и потому ограниченной античностью и постоянно развивающейся, не имеющей границ современностью бросался в глаза именно в тех областях, где прогресс был особенно нагляден, – науке и технике, а не в философии, поэзии, изобразительном искусстве или архитектуре.
Очевидное превосходство европейской науки над греческой сформулировал еще Гленвилл; с тех пор оно не вызывало сомнений и почти не требовало специальных объяснений, согласуясь с кумулятивным развитием науки. Как правило, древнюю и новую науку сравнивали в контексте того, каким образом теории и методы греков сначала подготовили становление науки XVI–XVII вв., а затем были ею превзойдены. Так, Лурье прослеживал историю метода исчисления бесконечно малых от Демокрита до Эйлера и Лазара Карно, а Сартон описывал, как книгоиздание в 1450–1600 гг. способствовало включению античных текстов в общий корпус научной литературы и стимулировало новые идеи114. Теперь контекст начинает меняться. Ученые разных направлений приходят к идее о принципиальной новизне науки модерна как в когнитивном, так и в социальном плане. Проблема видится уже не в том, чем Ньютон превосходил Птолемея, а в том, почему в античности не появился и не мог появиться свой Ньютон. Поскольку в социальном плане наука античности проигрывала современной больше, чем в когнитивном, причины ее неудач социология науки стала искать именно в этой сфере.
Один из ее пионеров, израильский социолог Иосиф Бен-Давид, выдвинул идею, что люди, которые стали считать себя учеными, впервые появились лишь в XVII в.; тогда же возникла социальная роль ученого как человека, всерьез занимающегося приращением научного знания. Благодаря этому научные занятия были институционализированы, то есть признаны законной и даже престижной социальной деятельностью, что и послужило причиной их огромных успехов. Античная наука была очевидным контрпримером этой идеи, и Бен-Давид, рассмотрев ее в специальной главе, заключил:
Античная наука не смогла развиться не из‑за своих имманентных недостатков, а потому, что те, кто занимался научной работой, не рассматривали себя