Античная наука в социальном и культурном измерении - Леонид Яковлевич Жмудь

Друг и учитель Выгодского С. Я. Лурье, талантливый филолог-классик и увлеченный исследователь греческой науки, развивал его тезис о том, что «именно ионийская революционная буржуазия, а не мистически настроенная феодальная знать Великой Греции была носителем прогресса в области математики»91. С точки зрения исторического материализма буржуазными могут быть не только историография или социология:

Именно классовая борьба, по мысли Лурье, вызвала массированную фальсификацию античной истории науки, чем он и объяснял скудность свидетельств об открытиях Демокрита, «возможно, величайшего из когда-либо живших математиков»:

В середине 1930‑х годов подобные построения стали официально критиковать за вульгарный социологизм. Когда Выгодский, исключенный из партии за честную книгу о Галилее, увлекся, с подачи Лурье, математикой Египта и Вавилона, то в своей монографии он уже не упоминал ни о классовой основе арифметики в древнем мире, ни о «буржуазном» характере западной историографии науки94. Лурье остался верен реконструированной им «атомистической геометрии», что привело к его противостоянию с профессиональным сообществом советских историков математики95. Практиковавшийся в СССР социально-экономический, в первую очередь классовый анализ содержательной стороны науки был идеологически мотивирован и идеологически же обоснован, а потому оказался несостоятельным. Изучение науки как организованной социальной деятельности прекратилось, после того как в 1929 г. социология была объявлена буржуазной лженаукой и запрещена.

Работы западных марксистов, таких как Д. Стройк, Б. Фаррингтон, Дж. Бернал96, отличались, как правило, меньшим догматизмом, но едва ли большей убедительностью в трактовке внешних факторов развития науки в античности. Они тоже не сумели выработать ни методов, ни теорий, позволяющих историкам науки, в том числе и не марксистам, анализировать ее социальное измерение. Всякий раз речь шла об отдельных причинах, объясняющих возникновение античной науки или, что гораздо чаще, ее неразвитость по сравнению с новоевропейской. В числе общих для марксистов негативных факторов, которые они заимствовали у своих предшественников, были разрыв между наукой и техникой, теорией и практикой, рабство, презрение к ручному труду и сильная зависимость от философии (ср. ниже, 7.2). Самый оригинальный из них, Эдгар Цильзель, неортодоксальный марксист, входивший в Венский кружок неопозитивистов, добавлял к этому отсутствие в античности понятий научного прогресса и научного сотрудничества97. Размышляя о мотивации греческих ученых, Цильзель отрицательно оценивал их стремление к славе, поскольку оно мешало незаинтересованным поискам истины и служению объективным идеалам, двигавшим ученых Нового времени (ср. ниже, 4.4). Достаточно прочесть начало «Пробирщика» Галилея, чтобы убедиться, насколько материалист Цильзель идеализировал творцов науки модерна. Хотя предпосылки Цильзеля и его предварительные выводы (судьба не дала ему развить свои идеи) принципиальным образом отличались от концепции Койре, им присуще одно общее качество: достижения науки раннего Нового времени они объясняли теми же факторами, отсутствие или недостаток которых в греческой науке считали причиной ее неудач. Флорис Коэн, не раз отмечавший такой подход в историографии научной революции, назвал его зеркальным отображением98. В какой мере этот подход подтверждается материалом, а в какой является априорным, нам еще предстоит выяснить.

Реальной альтернативой интернализму Койре и его последователей, несколько десятилетий доминировавших в историографии науки, стала не марксистская интерпретация, а по-настоящему продуктивное направление, социология науки. Ее пионером был Роберт Мертон, ученик другого русского эмигранта, Питирима Сорокина, одного из основателей эмпирической социологии, в молодости члена той же партии эсеров, что и Койре. Первая часть диссертации Мертона «Наука, техника и общество в Англии XVII в.», опубликованной с помощью Сартона в 1938 г., за год до «Этюдов о Галилее» Койре, прилагает к науке тезис Макса Вебера о роли протестантской этики в развитии капитализма, а во второй заметно влияние доклада Гессена. Однако если Гессену ответ на вопрос, в какой мере практические потребности направляли интересы ученых, был известен заранее, то выводы Мертона были далеки от догматизма99. Вскоре он перешел к исследованию ценностей, норм и институтов науки, в системе координат Гессена отсутствовавших. Интерес Мертона к «социокультурному фону науки» и эмпирическим методам его исследования родственен интересам Сорокина, которому он помогал собирать и обрабатывать материал для главы о науке в его «Социальной и культурной динамике»100. Для бескомпромиссного идеалиста и антимарксиста Сорокина не только формы знания, но и социальная структура определялись господствующим типом культуры101, в то время как независимо мысливший Мертон искал между наукой и влияющими на нее факторами функциональные связи, не придавая статус первичного ни одному из них. Благодаря его исследованиям много раз повторявшаяся мысль о влиянии общества на развитие науки получила наконец свое конкретное и очень значимое наполнение, а сама наука впервые стала систематически рассматриваться в том числе и как социальный институт.

Интересы Койре и Мертона, подходивших к науке едва ли не с противоположных позиций, пересекались в XVII в., правда, героями Мертона были здесь не любимые Койре последователи Бэкона, эмпирики и утилитаристы. Как правило, социология науки изучает современность и редко заглядывает в прошлое, но, поскольку Сорокин занимался исторической социологией, а Сартон историей науки, диссертация их ученика Мертона стала примером исторической социологии науки102. И в диссертации, и в более поздних его работах, посвященных ценностям науки, XVII век предстает временем, когда начинает складываться автономный социальный институт науки и ее этос. Мертон практически не заходил в историю науки дальше XVI в., и, хотя он нигде прямо не противопоставлял античную науку новоевропейской, растущее влияние его трудов в 1960–1970‑е гг. и развитие социологии науки в целом способствовали широкому распространению идеи о том, что наука как социальный институт зарождается в XVII в. и, соответственно, что раньше этот институт не существовал. В результате к эпистемологическим различиям между греческой и современной наукой, которые подчеркивал Койре, добавились социальные и институциональные. И если Койре все же считал, что «наука нашего времени, как и наука греков, по сути, является theoria, поиском истины»103, то социология науки склоняла к тому, чтобы принять только часть его тезиса: в отличие от современной греческая наука представляла собой чистую theoria, лишенную социальной поддержки и институциональной опоры.

Недостатки античной науки и препятствия на ее пути, ставшие причинами ее упадка, отмечали и раньше, но обычно мимоходом, без подробного анализа. Блестящий знаток античной культуры Якоб Буркхардт подчеркивал, что врагом греческой науки был не только миф, но и государство, полис, который был чужд научным изысканиям и не занимался организацией науки и научным образованием, так что, если бы не внутренняя потребность ученых, их призвание (Beruf), наука