Ковчег и царь - Клод Опусов Старший
Владетели разгневались. Пусть Анхус отошлёт этого человека на место, которое ему дал; в бой с ними он не пойдёт, чтобы в бою не стать им противником. Чем ему помириться со своим господином, как не их головами? Кто-то вспомнил и песню: не тот ли это Давид, о ком пели плясуньи, — Саул сразил тысячи, а Давид десятки тысяч?
Анхус сошёл с колесницы к Давиду сам и говорил с ним вполголоса; Авиафар стоял рядом и слышал всё. Поклялся Анхус нашим именем, а не своим: жив Господь, ты прям и хорош в моих глазах; с того дня, как ты пришёл, я не нашёл в тебе худого. Только владетелям ты неугоден. Возвращайся с миром и не делай того, что им не по нраву. Нашим именем иноплеменники клянутся, когда хотят, чтобы им поверили: чего оно стоит, они узнали в Азоте, когда их Дагон лёг лицом перед Ковчегом.
Давид спросил, что он сделал и что нашли за его рабом, если ему нельзя идти воевать с врагами господина своего царя. Анхус повторил своё, будто в первый раз его не расслышали: знаю, что ты хорош, но владетели сказали — с нами не пойдёт; встань рано, ты и слуги твоего господина, и уходите, как только рассветёт. Пошёл бы Давид на Израиль или нет, я не спрашивал: дела ему не дали.
Ушли затемно. Иноплеменники в тот же день двинулись вверх, на Израиль, к Изреелю, а люди Давида — на юг, вдоль моря, навстречу обозам, отставшим от войска: им велели стеречь землю иноплеменников, пока её хозяева воюют. В Секелаке в это время оставались женщины, дети и старые ослы.
На третий день они вышли к Секелаку, и Секелака не было. Кровли прогорели и легли внутрь стен, от колодца ещё тянуло дымом, и в воде плавала зола. Пока Давид стоял у Афека, Амалик прошёл по югу и через Секелак, сжёг город, а женщин и всех, кто в нём был, от малого до большого, увёл. Не убили никого: на пепелище не нашли ни мёртвых, ни живых. Люди стояли каждый среди своих стен и плакали в голос, пока не стало сил плакать. Обе жены Давида были уведены вместе с прочими.
Как это случилось, я знаю от служанки Авигеи — той, что вела когда-то её ослицу под Кармилом. Её увели вместе с хозяйкой. Пыль на дороге женщины увидели за полдня и приняли за своих: мужей ждали со дня на день. Ворота открыли сами.
Потом заговорили о камнях. Горько было каждому — о сыновьях своих, о дочерях, — и кто-то первым поднял камень: не бросил, а держал в руке, и за ним подняли другие. Давид никому не возразил. Он нашёл порог своего дома и сел на него, спиной к людям. Авиафар сказал об этом одно: он укрепился в Господе своём. Когда Давид встал, камни лежали на земле.
Подай ефод, сказал он Авиафару. Тот развернул полотно — оно уже пахло гарью, — надел ефод и стал перед ним с открытыми ладонями. Давид спросил вслух: гнаться ли мне за этой ватагой? Догоню ли? Авиафар повторил слово в слово. Ответа не было, и Давид велел ему сложить руки.
Наперсник с Явлением и Истиной лежал в ту ночь у меня, в Кариафиариме. У Геффема половины прибора стояли в трёх шагах одна от другой; у Секелака между ними легла вся Иудея.
Ответ пришёл ночью, как приходил Давиду все эти годы. Под утро Авиафара окликнули от колодца — того, что вычистили до камня, когда пришли в Секелак. Там, с края стана, стоял человек в сером плаще, лицом на юг, туда, куда ушёл след. Посланник сказал: гонись; настигая — настигнешь, отнимая — отнимешь. Авиафар повторил вслух. Человек кивнул и ушёл в темноту, на север, к горам.
Сдвоенно, сказал мне Авиафар, с постов говорят тогда, когда видят дальше, чем их спросили: Давид спрашивал о погоне, а ему ответили и о пленных.
Шестьсот поднялись, едва посерело. Поток Восор стоял в ту пору сухой, вода держалась только в ямах, зелёная и тёплая. Там двести сели и встать уже не смогли: за спиной у них была дорога от самого Афека и пепелище, впереди — пустыня. Четыреста перешли русло, и скоро их закрыло маревом. При снаряжении остался и Авиафар с ефодом: с ефодом к мёртвым не ходят. Тот, через кого пришло «гонись», сам не гнался.
На египтянина в поле наткнулся должник, отошедший от строя к сухому руслу поискать воды. Египтянин сидел под колючим кустом, обхватив колени; на шее у него болтался пустой мех. Он смотрел, как к нему подходят, и не шевелился: бежать у него не было сил. Его привели к Давиду. Дали хлеба — съел; дали воды — выпил; дали ломоть сушёных смокв, и тогда, по словам должника, дух в нём вернулся на место: три дня и три ночи он не ел хлеба и не пил воды. Отвечал египтянин медленно, будто каждое слово приходилось поднимать с земли: он раб одного амаликитянина, и господин бросил его больным три дня назад, на обратном пути от Холфи, от Хелува и от Секелака. Свести к своим он согласился за клятву Богом, что его не убьют и не выдадут господину. Давид поклялся.
В дороге пленных не били и не убивали, рассказывала служанка. Гнали, как гонят на торг, поили прежде ослов, на ночь связывали по рукам: живой человек стоит серебра, и в Амалике это знают. Хозяйка её шла пешком, как все, и за всю дорогу ни разу не попросила воды первой. Египтянина служанка помнила. Он шёл за верблюдом своего господина, потом стал отставать, потом сел у дороги. Господин не обернулся.
Ватагу египтянин показал им к ночи. Подходили в темноте, без огня, держась за пояс идущего впереди. Амалик лежал по всей земле, как стадо на выпасе, — кучками, у своих котлов: ели, пили и праздновали над добычей, взятой в земле иноплеменников и в земле Иуды. Давид дождался часа, когда встаёт утренняя звезда, — та, что в старых связках зовётся Инанной, госпожой битв, — и ударил. Били до вечера и на другой день. Как били, я не пишу.
Не ушёл ни один, говорил должник, — кроме четырёхсот отроков, что вскочили на верблюдов и ушли в