Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Я вышел затемно, в облачении и с наперсником, и к полудню стоял на Раме, у ворот Навафа. В город я не спустился. Хранителю к мёртвому нельзя — ни к чужому, ни к своему, ни к этому; устав не спрашивает, кто лежит. С гребня Армафем виден сверху весь, с кровлями и колодцем, и двор Самуила — от ворот до дальней стены.

Шли весь день и со всех сторон: из Вефиля, из Галгал, из Массифы — из городов его круга — и из тех, куда он не ходил никогда. К полудню улицы внизу были полны, люди стояли на кровлях и на ступенях тропы, что поднимается к гребню. Снизу шёл глухой частый стук, будто по всему городу выбивают войлок: это били себя в грудь. Пришли и старейшины колен: из тех, кто просил когда-то у него царя, живых осталось немного, и за умерших пришли сыновья. Весь Израиль, говорили потом. Отец стал бы считать; палку для счёта я в тот день нарочно оставил дома.

Могилу копали во дворе, у стены, возле которой он садился судить. Колесница его — повозка о двух колёсах, которую так звали в Армафеме, — стояла у ворот без ослицы, оглоблями в землю. Положили его в двойной одежде, той, что он носил всю жизнь. Край у неё чинили дважды: первый раз давно, второй — после Галгал, где она порвалась в руке царя по старому шву. Отрок с ключом стоял у могилы до конца. Посох Самуила он поставил у двери, как ставил каждый вечер, потом запер ворота изнутри и сел под ними.

Самуил сказал когда-то у этих ворот, что не увидит Саула до дня своей смерти. Царя в тот день в Армафеме не было — так говорит отрок; сам я не поручусь: с гребня рост не виден, и сверху царь как все. Мать когда-то отдала Самуила Господу взаймы — дед записал это слово, как она его сказала. Взятое взаймы возвращают; кому его вернули в тот день — матери, которая давала, или Тому, у Кого она его просила, — я не решаю.

Снизу было слышно, как плачут. На гребне, кроме меня, не было никого, и что делал я, не видел никто.

Ночевал я там же, у ворот Навафа: мёртвого в Навафе не было, и мне туда было можно. Ученики вернулись с погребения затемно, сели во дворе без огня и молчали. Через неделю они разошлись — кто в свой дом, кто по чужим сёлам, — и песни без лада на гребне с тех пор не слышно. Ворота двора остались открытыми. На них ещё висели верёвки трёх царских посылов, серые от дождей: при Самуиле снять их никто не решился, а после него было некому.

Ночь стояла ясная. Я пересчитал огни постов Командования — три, как с осени Номвы. Самуил прожил под ними всю жизнь и ни разу их не считал: слово с постов ему приносили к воротам. Огни считают те, к кому оно не приходит. Кому его понесут теперь, я не знаю.

До Давида весть дошла через чужих пастухов, когда Самуил был уже в земле, и в ту же неделю Давид увёл своих вниз, в пустыню Маан, откуда его однажды уже едва не взяли. Кармил оттуда — за горой.

Большую часть остального я знаю от отрока Навала; когда я его разыскал, он был уже старшим над стригалями в Кармиле. Хозяин его жил в Маане, а стада держал в Кармиле: три тысячи овец и тысяча коз. Человек он был жёсткий и злой нравом, из дома Халева — того, что при Иисусе взял Хеврон у сынов Енака, людей крови Стражей. В Кармиле этот дом за глаза зовут пёсьим, потому что имя Халев у здешних пастухов значит «пёс». Отрок и мёртвого хозяина звал так же — и оглядывался. Жена Навала, Авигея, была умна и очень красива; отрок сказал это именно в таком порядке.

Загоны Навала стояли под той самой рукой, которую поставил себе в Кармиле Саул, возвращаясь от Амалика, — стоячим камнем, какие ставили цари Шинара; отрок сказал, что на неё вешают сушиться мытую шерсть. Стрижка в тех холмах — праздник: режут овец, пекут хлеб на всех, и кто в эти дни подойдёт к загону, того кормят. В Шинаре, по табличкам из Ура, в дни стрижки пастухи пели Думузи — пастуху среди богов, мужу Инанны. У нас не поют никому, но от загона в эти дни не гонят. Давид вырос при овцах и знал это не хуже Навала.

Услышав в пустыне, что у Навала стрижка, Давид послал к нему десять отроков — без мечей, так он велел. Пришли они к полудню. Вокруг загона поднимались белые горы остриженной шерсти, пахло жиром и дымом, стригали перекликались за работой, а у ям, где жарят, уже снимали первое мясо. Старший из десяти сказал то, что было велено: мир тебе, и дому твоему, и всему твоему. Пастухи твои всё лето стояли с нами, мы их не обидели и не взяли у них ни ягнёнка — спроси их сам. Мы пришли в добрый день; дай, что найдёт рука, сыну твоему Давиду.

Навал сидел у загона на камне, где считают остриженных, с палкой в зарубках на коленях, и вскочил, не дослушав. Кто такой Давид, крикнул он, кто такой этот сын Иессея? Много нынче развелось рабов, что бегают от своих господ. Хлеб мой, вино и мясо, что я заколол для своих стригалей, — отдам ли я людям, о которых не знаю, откуда они? Знал он их хорошо: всё лето его пастухи ночевали у их костров.

Отроки вернулись и передали всё, как было. Давид слушал сидя, у входа в пещеру, а на беглых рабах встал — так же, как Навал вскочил у загона. Дослушал он стоя и сказал своим: опоясывайтесь мечами. Опоясался и сам. Вверх за ним пошли около четырёхсот, а двести остались сидеть при снаряжении. Шли гуськом, козьими тропами, и до самой горы никто не сказал ни слова: спросить Давида, что будет у загона, не решился никто.