Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Отбили всё. Верёвки на пленных резали все, кто оказался рядом; Давид шёл вдоль связанных и искал своих. Не пропало ничего — ни малого, ни большого, ни сыновей, ни дочерей, ни взятого добра; обе жены Давида вернулись к нему. Весь скот, какой нашёлся у Амалика, Давид велел гнать впереди, и люди, шедшие следом, звали его добычей Давида.

Сидевшие у Восора узнали своих по голосам раньше, чем по лицам: с того берега женщины кричали имена. Двести вышли навстречу, Давид подошёл к ним первым, и они спросили его о мире. Тут и заговорили злые из четырёхсот — не все, но их было слышно дальше всех: эти с нами не гнались, из отбитого им не дадим ничего; пусть каждый заберёт свою жену и детей и уходит.

Давид не дал им договорить. Не делайте так, братья, сказал он: это дал нам Господь — сберёг нас и отдал нам в руки ватагу, что приходила на нас. Кто вас в этом послушает? Они не меньше вас. Какова доля того, кто сходит в бой, такова и доля того, кто сидит при снаряжении: делят поровну. Делили тут же, у воды: скот прогоняли по одному мимо Давида, одежду и медь раскладывали на плащах, и ни один плащ не выходил тяжелее соседнего. Авиафар получил свою часть наравне с теми, кто ходил. С того дня это стало в Израиле уставом и правом и держится доныне.

В книгах Господина Командования записано, как при Моисее и Елеазаре добычу Мадиама прогнали через проход у брода и разделили пополам — тем, кто ходил на войну, и стану, что ждал у реки. У Восора разделили поровну — тем, кто шёл, и тем, кто сидел.

В Секелак вернулись к обгорелым стенам и поставили шатры внутри них. Оттуда Давид разослал из добычи старейшинам Иуды и своим ближним, и посланные говорили у каждых ворот одно: вот вам от добычи врагов Господних. Стада погнали отроки — в Вефсур и в Раму южную, в Ароир, в Кармил, где стриг Навал, в города Иерамили и Кенези, чьи имена Анхус столько раз слышал от Давида, в Вирсавию, в Хеврон — во все места, где ходил Давид со своими людьми.

В те же ночи, когда у Восора делили добычу, по ту сторону земли стояли два стана — иноплеменники у Сомана, Израиль на Гелвуе. Что было в ту ночь с царём, — следующая табличка.

Моего в этой табличке — одна дорога, один раз открытый сгиб и одна ночь у огня. Остальное я знаю со слов двоих, что ходили в ту ночь с царём: Иеиля, сына Аммия, из Гаваа, и Сафата, сына Одии. Иеиль рассказывал, Сафат поправлял; где они расходились, я ставлю обоих.

Самуила к тому времени уже не было. Весь Израиль плакал о нём, и его похоронили в Армафеме, в его городе; это стоит в двадцать второй табличке, на своём месте по годам. Второй раз я пишу это здесь, потому что без этой строки ничего дальше не понять.

Надо знать и другое. В первые годы царства, ещё при Самуиле, Саул выгнал из земли тех, у кого голос идёт из чрева, и знающих — тех, кто говорит, где лежит пропавшее и что будет. Так велит свиток, что Господь диктовал у реки: да не будет у вас вопрошающего мёртвых. Иные из выгнанных ушли за реку. Иные остались и перестали говорить при чужих.

Иноплеменники в тот год собрали станы со всех пяти владений и пошли на нас не горами, как ходили прежде, а с севера, долиной Изреельской, где колесницам есть где развернуться. Стали у Сомана. Саул собрал весь Израиль и стал против них на Гелвуе. Между станами лежала долина, в ясный день — полдня пути по дороге, в ночь — один взгляд.

Гонец от царя пришёл к нам в Кариафиарим на закате. Царь звал Хранителя с наперсником. За наперсником Саул не посылал с тех пор, как у Геффема мой отец вынул жребий на Ионафана, — без малого сорок лет. Отец мой к тому году почти не видел. Он нащупал шнуры у меня на спине и затянул их сам, туго, как когда-то затягивал ему его отец, и ничего не сказал. Ковчег остался под покровами, в доме Аминадава; сторож встал в дверях и простоял, пока я не скрылся за поворотом.

Шёл я три дня: горой Ефремовой, мимо котловины, где был Силом. Во двор Шатра я не спустился. Сверху видно, что он зарос, а у места, где стояло седалище Илия, трава растёт реже: под ней плиты. Дед мой прожил при этом дворе почти всю жизнь. Я постоял на краю котловины столько, сколько надо, чтобы сосчитать до ста, и пошёл дальше.

На Гелвуй я поднялся к вечеру третьего дня. Стан стоял по всей горе, и в нём было тихо, как в доме, где лежит больной. Через долину, у Сомана, иноплеменники жгли костры — густо, как зерно лежит на току; я начал было считать их и бросил. Их колесницы стояли внизу рядами, и в сумерках видно было, как между рядами ходят люди с огнём. Над обеими горами, по гребням, стояли огни постов Командования — три — столько же, сколько видно с нашего холма. Два стана на одной долине, и над обоими одни огни.

Царь принял меня не в шатре, а на краю горы, лицом к их кострам. Он был сед весь, но ростом по-прежнему выше всех, и стоял, как стоят высокие люди, когда устали держать голову. На меня он не смотрел. Он смотрел на наперсник, как смотрят на воду, когда хотят пить. Спросил: идти ли мне на них, и отдаст ли их Господь в мою руку?

Я раскрыл сгиб. Явление не встало, Истина молчала: оба сгиба были пусты. Царь спросил ещё раз, другими словами, короче. Пусто. Он не рассердился и не стал спрашивать в третий раз. Кивнул, как кивает человек, которому сказали то, что он знал и сам.

Потом он спросил отроков о снах. Снов не было давно: царь спал мало, а когда