Ковчег и царь - Клод Опусов Старший
Поднялся он со всеми своими — с четырьмястами, что ходят с ним с мечом, и с двумястами, что сидят при снаряжении: шестьсот мужей, и за каждым его дом — жёны, дети, ослы с горшками и ручными жерновами. С Давидом шли обе его жены, Ахиноом из Изрееля и Авигея, что была женой Навала из Кармила. Шли к Анхусу, сыну Аммаха, царю Гефа. Во второй раз Давид входил в Геф — теперь не один и не безумным.
Саулу донесли, что Давид в Гефе, и царь перестал его искать. Отрок, что носил за ним копьё, пришёл с водоносами к нашему колодцу и сказал между делом: о сыне Иессея царь больше не спрашивает. Искать в Гефе было нельзя, а больше искать было негде.
В Гефе людей Давида поставили у самых ворот, и тесно им там было не от стен. В этом городе живёт последняя кровь Стражей: там и теперь рождаются на голову выше высокого, и на пришлых смотрели сверху вниз — кто с порога, кто со стены. На боку у Давида висел меч Голиафа, того, кто вышел отсюда в долину и не вернулся. Долго жить под этими взглядами Давид не стал. Он пришёл к Анхусу и попросил места в одном из городов в поле: зачем рабу царя сидеть в царском городе рядом с царём? Анхус думал недолго: чужой отряд у царских ворот — забота, чужой отряд на южной меже — стража.
Анхус дал ему Секелак в тот же день. Секелак лежит на юге, там, где поле кончается и начинается пустыня, и от его колодца расходятся дороги к становищам Амалика. Город в поле — не царский: нет в нём ни царской стражи, ни царского суда; держат его, пока служат, а служить перестанут — отдают. Давид получил в держание стены, колодец и дорогу на юг. Ворота поставили заново, колодец вычистили до камня, и у шестисот впервые за много лет была крыша.
Потому Секелак и принадлежит царю Иудеи до сего дня.
Отец этой строки не писал: она процарапана по сухой глине, а он пишет по сырой. Чья это рука, я, Садок, не знаю; стирать её не стал.
О набегах мне рассказывал должник, из четырёхсот. Четыре месяца, по счёту людей Давида, они прожили в поле иноплеменников и все эти месяцы ходили в набеги: на Гессури, на Амалика и на всех, кто жил по той земле, — от укреплённого Геламсура до самого Египта. Геламсур — так выговаривал должник; что это значит, не знал и он сам. Брали овец, волов, ослов, верблюдов и одежду. Возвращаясь, делали крюк, чтобы подойти к Секелаку с той стороны, откуда гонят скот из Иуды; всё гнали в Секелак, а долю — в Геф, к Анхусу. Анхус всякий раз спрашивал, на кого ходили сегодня, и Давид называл ему юг Иудеи, юг Иерамили, юг Кенези — своих.
Этого я не доверил бы чужой руке. Анхус кормил его, а Давид называл ему не те дороги. Чтобы ложь не догнали, в тех становищах не оставляли никого, кто дошёл бы до Гефа и сказал: вот как делает Давид. Как это делалось, должник говорил; на глину я этого не кладу. Было так не однажды, а все дни в поле иноплеменников: обычай. Ложь держалась на тишине, а тишину делали мечом.
Царь Гефа верил ему вполне. Своим он говорил, что Давид опозорил себя в Израиле так, что назад ему дороги нет, — будет мне рабом навек.
Между набегами Секелак жил, как живёт всякое село у колодца. Женщины ходили за водой до жары, мальчишки пасли под стенами отбитых овец, Авигея вела счёт хлебу, как вела его когда-то в кладовой Навала. Мечи и серпы носили точить в Геф: кузнеца у Давида не было, как нет его во всём Израиле, а у горна в Гефе за точку брали, как брали всегда.
В те дни иноплеменники собирали станы, чтобы идти на Израиль. Анхус велел Давиду знать наперёд: пойдёшь со мной, ты и твои люди. Давид ответил, что теперь-то царь и увидит, на что годен его раб. Анхусу это понравилось, и он обещал поставить Давида начальником своих телохранителей — на все дни. Что именно сделает раб, Давид не сказал, а Анхус не спросил.
Станы сошлись у Афека — того самого, под которым у нас взяли Ковчег. Авиафар, сын Авимелеха, шёл при Давиде с ефодом, завёрнутым в полотно, и это поле знал с детства по рассказам: здесь его прадед Финеес, сын Илия, шёл при Ковчеге и не вернулся. Израиль стоял станом дальше к северу, за горами. У Афека этот стан звали Аендором, что в Изрееле, — по селению, которое иноплеменники знали; наши, стоявшие там, звали его Гелвуем, по горе. Пишу оба имени.
В ночь перед смотром Авиафар отошёл от костров иноплеменников и долго смотрел на восток, на гребни. Костры за спиной трещали и мигали. На гребнях стояли огни ровные, не мигая. Считать их он начал ещё в пустыне, от бессонницы; у Афека считал уже по привычке и насчитал три. Столько же в тот год стояло и над нашим холмом.
Наутро владетели иноплеменников встали на колесницах у дороги, и мимо них пошло войско — сотнями и тысячами, ряд за рядом; медь звенела на ходу, и от строя тянуло горячей медью, как от кузни. Над колесницами держали шесты с медной рыбой — знаком Дагона, того, кто на печатях из Шинара выходит из воды и зовётся Энки. Гефяне с Анхусом шли в конце: они были на голову выше чужих рядов, и шлемы их плыли над пылью. За ними, самыми последними, — Давид и его люди: без меди, в козьих шкурах, с пращами за поясом. Так помазанник шёл у Афека — позади войска иноплеменников, под чужими шестами. С колесниц спросили, что это за евреи идут у Анхуса в хвосте.
Анхус ответил за Давида сам: это Давид, раб Саула, царя Израилева; он у меня уже второй год,