Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Сошли они в темноте, дном лощины, по сухому руслу; камни в нём ещё хранили дневное тепло. Светила ущербная луна. Костры в стане догорели, пахло остывшим кизяком. Между спящими шли, выбирая, куда поставить ногу, как на мокрых камнях у брода. Один спящий заговорил, другой перевернулся и натянул плащ на голову; не окликнул никто. Три тысячи лежали кольцом, а в середине, на макушке холма, стоял возок — крытая повозка для царской постели; шатра в ту ночь не ставили. Царь спал в возке на спине, откинув полог, укрытый двойной одеждой; край у неё, Авесса разглядел при луне, был срезан и не подшит. У колеса, на голой земле, спал Авеннир, сын Нира, положив руку на меч, и хмурился во сне. У изголовья, воткнутое в землю, стояло копьё, а на древке висел обшитый кожей сосуд с водою. Давид стоял над спящим дольше, чем было нужно, и смотрел ему в лицо. Во сне царь казался старше, чем днём: седая борода легла на грудь, рот был приоткрыт.

Не проснулся никто. Мулы у возка стояли, опустив головы, и не фыркнули, когда мимо прошли чужие. Авесса говорил: сон от Господа, — и говорил это, как говорят о погоде. Отец мой записал у Махемаса из плачей Ура, что от оружия Ануннаков дрожит земля и станы бегут, не видя, кто бьёт; выписал он оттуда и обратное — сон, который кладут на стан, и стан спит, пока по нему ходят чужие. Кто положил сон на этот стан, я не знаю. Огни постов, говорил Авесса, стояли над ним всю ночь ровно.

Над самым возком Авесса положил ладонь на древко и зашептал: сегодня Бог запер его тебе в руки — дай мне, пригвозжу его к земле его же копьём, и бить второй раз не придётся.

Давид снял его ладонь с древка и прошептал, не сводя глаз со спящего: не губи его; кто поднимал руку на помазанника Господня и оставался чист? Жив Господь: его или Господь поразит сам, или придёт его срок, или он падёт на войне. Авесса запомнил, что Давид перебрал царю три смерти и ни в одну не вложил своей руки. Копьё Давид вынул из земли сам, медленно, чтобы не скрипнул камень, сосуд перекинул через плечо, и они ушли тем же путём. С середины лощины Авесса оглянулся: стан лежал, как лежал, и возок белел на темени холма. На гору поднимались уже бегом; сосуд бил Давида по боку, и в нём плескалось.

Небо за их спиной побелело, и огни постов на дальних гребнях растворились в этом свете, как растворяются каждое утро. Рассвет застал их на вершине горы напротив, так далеко, что камнем не достать, а голос в утренней тишине доходил. Позвал Давид не царя, а Авеннира. От крика вскинулся весь стан: люди хватались за оружие и не знали, куда с ним бежать. Авеннир отозвался спросонья, сердито: кто там кличет? Давид кричал ему, как кричат нерадивому сторожу: что ж ты, первый муж в Израиле, не устерёг своего господина? Этой ночью к царю входили — посмотри у изголовья, где царское копьё и где сосуд с водою. Авеннир не ответил. Авесса видел, как он дошёл до возка и долго стоял у задка, глядя в землю — туда, где ночью стояло копьё.

Царь уже сидел на краю возка. Голос он узнал раньше, чем разглядел на горе человека, и спросил то же, что у пещеры: твой ли это голос, дитя Давид? Давид ответил: твой раб, господин царь.

Эти слова стоят у меня дважды; не вычёркиваю и не выбираю. Пещеру мне принёс отрок Саула, стоявший на дороге ниже Давида; холм — Авесса, стоявший на горе выше царя. Когда Авесса дошёл до него, я прочёл ему табличку о пещере. Он выслушал и сказал: и у нас так, слово в слово. Слова сошлись, как сходятся два оттиска одной печати: печать та же — царь и Давид, — а глина разная: там день и край одежды, здесь ночь и копьё. Об этой ночи отрок, носивший копьё, не рассказывал мне ни разу: копьё унесли, пока он спал.

Дальше Давид говорил уже царю. Зачем господин мой гоняется за своим рабом? Что я сделал? Если это Господь поднял тебя на меня — пусть примет от тебя жертву, и дело кончено. Если люди — прокляты они перед Господом: они гонят меня из удела Господня за межу, под чужую руку, и говорят: иди, служи иным богам. Давид знал, что говорит. Межи народов провели когда-то по числу старших Ануннаков, и Израиль остался за Командованием; за межой у каждого удела свой хозяин из Ануннаков, и кого туда выгнали, тот служит уже ему. Вскоре он сам ушёл за эту межу, к Анхусу, своими ногами.

Саул сошёл с возка, чтобы ответить, и стан притих так, что было слышно, как внизу, в лощине, скатился камень. Сказал он: согрешил, — и голос на этом слове у него сорвался, как срывается у мальчика. Звал его вернуться, обещал больше не делать зла — сегодня его жизнь была дорога Давиду, — назвал себя безумцем, который многого не знал. Давид не вернулся. Он крикнул только: вот копьё царя, пусть кто-нибудь из отроков перейдёт сюда и возьмёт.

На прощанье царь благословил его: благословен ты, дитя; что начнёшь — сделаешь, за что возьмёшься — одолеешь. Давид воткнул копьё в землю на вершине, так, как оно стояло у царского изголовья, и стал спускаться по дальнему склону, ни разу не обернувшись. Авесса задержался наверху и видел, как отрок из стана переходит лощину и карабкается по осыпи. Про сосуд с водою не вспомнил никто. Саул повёл три тысячи назад, к себе, той же дорогой, по которой пришёл, и пыль над ней стояла до вечера.

От пещеры у царя остался срезанный край, от холма у Давида — царская вода. Это благословение было последним словом Саула Давиду; больше их дороги не сходились.

По времени эта табличка стоит внутри прошлой — после пещеры у Енгадди и до холма Эхела; обе пощады я нарочно оставил вместе.

Весть о Самуиле пришла в Кариафиарим к