Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

Как раз в этот момент безмятежный взгляд мистера Пестрикса остановился на них.

— Мистер Пестрикс! — позвала его женщина. — Мистер Пест-рикс.

Он посмотрел на них, особенно пристально на Брунгильду, и лицо его просветлело. Подошел.

— Вы меня помните, — сказала женщина. — Вы были у Хлоринды — у леди Шейт, на прошлой неделе. Помните? Там говорили о фашизме, о пятом измерении, о неоновых огнях и все такое.

— Кажется, припоминаю, — сказал он, пытаясь ее узнать.

— Я люблю хорошие разговоры, — сказала женщина и повернулась к Брунгильде: — А вы?

— А кто именно разговаривал? — осведомилась Брунгильда.

Стало ясно: эта женщина, знавшая Фанни, теперь начинала подозревать, что приняла Брунгильду за кого-то другого. Она не имела представления о ее настоящем имени и не собиралась рисковать, представляя ее Пестриксу. Мистер Пестрикс принял у Брунгильды чашку, вернулся, и вскоре она уже гуляла с ним вдвоем по направлению к розовому саду, в приятном инкогнито — приятном потому, что ее избавили от привычных комплиментов по поводу «Гнутых весел» и «Гибкой ивы».

— Я довольно неопытен в таких вещах, — сказал мистер Пестрикс. — Кто была та дама, гм, представившая нас? Та, что встречала меня у леди Шейт?

— Я надеялась, что вы мне скажете, — ответила Брунгильда.

Он улыбнулся, и в его улыбке ей почудилось нечто живое и притягательное.

— За ужином все прояснится, — сказал он.

— За ужином нас всех облепят ярлыками.

— Ярлыки, — тихо повторил он, словно пробуя слово на вкус и находя в нем какую-то загадку. Затем продолжил: — На самом деле я здесь совершеннейший новичок. Чужак, в сущности. К чему кривить душой? Я как раз думал… Скажите-ка, разве такое место и такая компания — это не огромные затраты?

— Полагаю, что так.

— И откуда же деньги?

— В данном случае — от шахт и судоходства, сдается мне, — сказала Брунгильда.

— Тут чувствуется размах… Хотел бы я лучше понимать, как это делается — и зачем это делается.

Он объяснил, что недавно, «в последний год или около того», написал пару книг, разошедшихся большим тиражом — «во всяком случае, мне показалось, будто большим», — и вдруг, «ну, последние месяца два», сначала одна хозяйка, потом другая стали приглашать его на уик-энды. В дома и места вроде этого. За пределы его мира.

— Я понятия не имел, — сказал он, — что эти места выглядят так и что их так много. Я прожил в Англии всю жизнь и никогда не подозревал, что же скрывается за воротами, заборами и табличками «Посторонним вход воспрещен». Поразительно!..

§ 3

Кажется, намечался интересный разговор.

— Не так много сейчас мест, столь же больших и прекрасных, как владения нашего Храпринга Лицера, — произнесла Брунгильда вслух. — И очень мало людей, подобных лорду Храпрингу Лицеру, способных поддерживать такие владения. Иные большие дома сильно обветшали, многие проданы — и вдобавок американизированы. Возможно, все это не продлится долго.

— Такое я часто слышу. Но много ли в этом правды?

— Несколько лет назад в «Таймс» объявления о продаже домов и парков выходили под заголовком «Англия меняет хозяев».

— А дворецких она поменяла? — спросил он, оглянувшись на вышколенную прислугу на лужайке.

— Это старая крепкая система с большим запасом инерции. Взгляните на эти деревья — в них есть что-то вечное.

Она стала рассказывать краткую историю дома начиная с якобинских времен. Ей было приятно чувствовать свое превосходство. Все это принадлежало ей — в отличие от него. Она бывала здесь уже пять раз. Для него она решила побыть кем-то вроде хозяйки.

Она с тщанием и знанием дела показала ему розовый сад. Отыскала уголок с кремовыми и белыми розами, запомнившийся с прошлого года. Место и само по себе ей нравилось, она им восхищалась — и провела Пестрикса туда, где изящно сгруппировались клепсидра, участок сада в нише и пруд с лилиями, а в просвете открывался вид на озеро и выразительную ровную стену старых тисов — деревьев с яркой индивидуальностью. Здесь же широкая красная стена протянулась в защитном жесте между тисами и садом, завершаясь каменной фигурной отделкой.

Тут стояла длинная белая скамья, приглянувшаяся ей в прошлый приезд. К ней она его и подвела и села рядом.

— Вот! — сказала она с интонацией собственнического торжества.

— Черт возьми! — отозвался он. — Благодать!

Он посмотрел на нее так, словно она и этот умиротворенный, уверенный в себе сад были одним целым.

— Ради этого стоило приехать! Знаете, я колебался, ехать ли сегодня сюда. И рад, что все-таки решился.

— Эти прекрасные стены… без них это место ничего бы не стоило. Как щедры прежде были на стены, — сказала она.

— Щедры, — повторил он эхом и задумался. — Пожалуй, и сегодня они могли бы быть столь же щедры. Глина есть, безработица есть — но никого это не трогает. Никто сегодня не возводит стены ради самих стен. Ради одной только красоты. Почему же это прекратилось? При наших-то ресурсах, во сто крат превосходящих ресурсы зодчих семнадцатого века? Это место — чудо, потому что оно редкое. А ведь мы могли бы превратить весь наш остров в сад, в поместье, подобное этому, и столь же умиротворенное, от Лендс-Энда до Джон-о-Гротса. Но мы так не делаем. И это меня злит. Во мне просыпается злость. Я — Злой человек. Вы знали, что я Злой человек? Почти профессионально. Вы не читали моих книг? Нет? Именно так меня называют — Злой человек. Мир меня жутко злит, но мне стыдно быть злым. Какой прок от злости? Я злюсь и кричу. Я не пишу книг — я их выкрикиваю. И какой в этом прок?

Брунгильда почувствовала, что любая другая, кроме Прелестной тихони, нашлась бы здесь с ответом. Но ее молчание, казалось, ничуть не смутило мистера Пестрикса. Он вдавил каблуки в дерн — жест, почему-то напомнивший Брунгильде поведение кота, вцепившегося в ковер. Затем он продолжал свои рассуждения.

— Знаете, я глуп. Глупо с моей стороны злиться — и глуп я сам по себе. Я сам — ответ на собственный вопрос: почему мы не превращаем весь мир в сад? Почему не обращаем все в природе в красоту? Потому что я столь же глуп, сколь и зол. Вот вам ответ. Мне нужна, — сказал мистер Пестрикс с внезапным смешком, — вот такая голова. — Он обхватил ладонями виски, обозначая линейное расширение дюймов на шесть. — И сердце, и легкие — такие, что смогут дать ей много