Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

Но колебания он преодолел. И вот, уже в роли постояльца с апартаментами наверху, он пересекает холл «Гранд Эмбасси», направляясь к указанному гостю.

Гость — молодой человек с широкой, альпийского типа, головой и густыми темными мелкими кудрями. Черты лица словно сплюснуты по вертикали в маску вечной угрюмости. Говорит он с расстановкой, голосом, старательно скрывающим собственную силу. Речь из него не льется — он ее выдавливает, словно после внутренней борьбы перед каждым словом, сдерживаясь, дабы не впасть ни в излишнюю напористость, ни в говорливость. Однако выдает он много всего и сразу. Один его глаз пристально смотрит на мистера Дворкица, а другой заметно косит, уносясь взглядом куда-то ему за правое плечо, в горные выси.

Когда мистер Дворкиц приблизился, Клят с немалой злостью грыз ногти на большой, внушительной красноватой руке. Заметив клиента, он тотчас прекратил самопожирание и вскочил поприветствовать будущего нанимателя. Вскочил до того стремительно, что мистер Дворкиц удивился, как он не оторвался от пола на добрый дюйм. К счастью, вовремя сработала сила притяжения.

— Мистер Роуленд Дворкиц! — воскликнул он. — Да, да! Мистер Роуленд Дворкиц. Восхитительно! Простите, что узнал вас с ходу, сэр. Я помню фронтиспис «Саго-Лейн».

— Давайте сядем и переговорим, — сказал мистер Дворкиц, осознавая, что голос-то у мистера Клята громковат для приватных бесед, и выискивая взглядом самый укромный уголок в зале. — Вы написали мне очень интересное письмо.

— Единственное, чего я всегда жаждал, сэр, — начал мистер Клят, усаживаясь, — это сделать литературную карьеру. Сама атмосфера, важность литературы всегда завораживала меня. Литература очаровательна! И тем не менее, как ни странно, сам писать я никогда не хотел. Никогда. Как ни странно. Я понял — это так мало кто понимает, — что у меня скудна фантазия. Я не обладаю творческой жилкой — вот вообще! Даже когда я пытался без прикрас описывать увиденное, я не придумывал удачных фраз, не использовал новых конструкций. Я был банален. Обилен, но банален. Склад слов, не мастерская. А очарование литературы оставалось. Вот, говорил я себе — и говорю, — что меняет людские мысли, меняет людские жизни, меняет все. Литература по-прежнему меня чарует, сэр. Писатели очаровывают меня еще больше. Им по плечу то, на что я не способен. Простите, что вдаюсь в такие нюансы о себе…

— Они необходимы, — заверил его мистер Дворкиц.

— Как же служить литературе, спросил я себя. Думал пойти в издатели и обращаться с авторами с заботливым вниманием. Но капитала у меня не было, а большинство авторов, как я выяснил, питают преждевременную восприимчивость — часто прямо-таки нужду — к наличным деньгам. Так что ничего не вышло. Я ждал приятного — вышло неприятное. Нет. Я занимался кое-какой мелкой рекламой — слишком ничтожной, чтобы о ней говорить. И другими вещами. Продавал оргáны индийским раджам.

— Органы?

— Музыкальные инструменты, сэр. Большие духовые, с великолепными регистрами. Увлекательное дело. Но оставим это. Мой особый дар — это понимание и оценка. Какое-то время я писал субтитры на студии «Уолворт Филмз». Крещендо превосходных степеней… каскады превосходных степеней… работенка несложная. Временами меня оценивали не по заслугам, но я добивался своих результатов. И вот теперь мне выпал шанс… о, такой шанс выпадает лишь раз в жизни! Вы же прочли мое письмо? Там было почти все, что я хотел сказать. Теперь слово предоставляется вам, мистер Дворкиц. Я точно знаю, чего вы хотите. Вы хотите, чтобы вас изваяли. Для меня, мистер Дворкиц — простите, что говорю прямо, — для меня вы должны стать Глиной, из которой я вылеплю Живой Говорящий Образ. Возможно, не совсем Глиной. Нет — это слишком уж низменный материал! — Он рассекал воздух перед собой руками. Словно вырезал из него куски — и отбрасывал их. — Вы — превосходный живой материал, утонченный и деликатный. Шанс поработать с вами видится мне приключением, и я только и могу сказать, что он… — Клят замялся, подыскивая слово, и наконец изрек его с торжествующим видом: — Он меня совершенно очаровывает.

— Я нахожу, — сказал мистер Дворкиц, пользуясь паузой, — что вы излагаете вещи с чрезмерным нажимом, но…

— Я слишком возбужден, — вставил мистер Клят.

— Но я думаю, вы действительно понимаете, что именно я задумал.

Мистер Клят поднес свою большую сильную руку плашмя к лицу мистера Дворкица.

— Мне предстоит изучить вас.

— Изучить суть.

— Преувеличить вас.

— Ради зримости.

— Возгласить вас. Стать вашим Аароном. Вашим Иоанном Крестителем. Вашим… подставным лицом!

— Разумеется, в предприимчивости нужна мера.

— Предоставьте это мне. Разумеется, я должен вас предупредить. Одно нужно прояснить. Для человека столь очаровывающего изящества и деликатности…

— Ирония — вот качество, что мне…

— Да, ирония. Так вот, я хочу прояснить. Кое-какие первые мазки портрета, каковой я с вас напишу, могут показаться грубыми.

— Тут необходима осторожность.

— Предельная осторожность. Скрупулезная. Может, обойдется и вовсе. Но я хочу заранее предвосхитить любые маленькие — как бы сказать? — родильные муки? Не совсем «родильные муки». Ссадины от седла? Шероховатости? Разность фаз? Притирку? Вы меня понимаете?

Мистер Дворкиц кивнул, но не слишком уверенно.

— Превосходно! — вскричал мистер Клят торжествующе. Он словно призывал какого-то незримого зрителя засвидетельствовать, до чего же быстро они с мистером Дворкицем находят общий язык.

— Я хорошо говорю на четырех языках, — ввернул он вдруг. — И на шести-семи — скажем так, сносно. Много путешествовал — в разном качестве. И как рядовой, и как начальник. Моя мать была полькой. Свою литературную неспособность — другого слова тут не подобрать — я связываю с многоязычием. Дар языков — умение быстро усваивать фразы, то есть клише. Это не то чтобы отменная способность… Ребенок учит языки легче взрослого, потому что критика в нем еще не родилась. Вы, мистер Дворкиц, говорите по-французски плохо.

— Боюсь, это так.

— Я осознал это, мистер Дворкиц, по очаровательной утонченности вашего стиля. Каждое слово взвешено и не найдено недостаточным. Так можно обходиться только с одним языком во всю жизнь. Если позволите, я извлеку капитал из вашего плохого французского.

— Но, если вспомнить поляков, Джозеф Конрад владел несколькими языками…

— Плохо, сэр, — всеми плохо. И писал он на конрадовском. Это так, к слову. Давайте перейдем к делу. К нашей задаче. Я думаю, лучше всего разбить ее на серию кампаний или операций. Операций. Например, Операция по получению Нобелевской премии. Операции в Америке…

— Но не кажется ли вам, что Нобелевская премия…

— Мистер Дворкиц, планировать сегодня литературную карьеру, не учитывая этого великого отличия, было бы несовершенно. И точно так же я обязан предположить, что ваше имя должно стать в Америке нарицательным для литературного совершенства. Без этого