Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

§ 1

Уже несколько дней миссис Дворкиц замечала: в голове у мужа творится что-то необычное. Сейчас она сидела за завтраком, незаметно наблюдая и перебирая свои письма. Он был погружен в себя. Его что-то тревожило. Утренние газеты его не интересовали. И это относилось к тем вещам — их становилось сейчас не счесть, — о которых он ей ничего не рассказывал. Может, у него новые любовные переживания? Или он переваривает какую-то особенно враждебную или принижающую критику? Или не ладится новая книга? Почему он не может просто поговорить с ней о таких вещах?

Она вскрыла большой бледно-голубой конверт с короной. Это оказалось послание от Спенсера Диспенсера — удивительного фактотума лорда Храпринга Лицера. Излагались в том письме все планы на предстоящие выходные, обстоятельно и заманчиво: «…встретите леди Цитерею Лейбл, одну из самых горячих поклонниц вашего мужа, леди Пламин и миссис Пентон-Грейс — она тоже в своем роде писательница, у литературы много обителей, помните, — а еще мистера Альфреда Пестрикса, новую литературную звезду, и чету Свинг-Питерсхэмов».

Она подняла глаза.

— Мы встретим Альфреда Пестрикса у Храпринга Лицера, — сказала она мужу.

— Он нынче в тренде, — ответил тот. — Любопытно будет на него взглянуть.

— «В тренде»? — тихо переспросила она.

— Ну, это значит, что его книги хорошо продаются. Он всем интересен. Я в этом не особо разбираюсь.

Вот оно что. Он все еще переживает о своей публичности. Заноза загноилась. Жаль, что его тревожат такие вещи. Почему человек не может просто думать и писать? Она чуток поразмыслила над этим, затем открыла другое письмо.

Муж что-то говорил.

— Мне начинает казаться, Брун, что Храпринг Лицер стал чересчур беспорядочен в приглашениях. Слишком… злободневен. Неприятно узнать, что там будет присутствовать этот дутый авторитет.

— Может, ему просто любопытно, — сказала Брунгильда. — Ты же знаешь, какой он. А все остальные гости — вполне приличные люди. Свинг-Питерсхэмы или вот Цитерея Лейбл…

Тревожные морщины исчезли со лба Роуленда.

— Свинг-Питерсхэмы мне очень даже по душе, — сказал он.

Брунгильда еле заметно улыбнулась.

— И леди Пламин, — тихо добавила она. — Тебе она тоже нравится.

§ 2

Аппетит лорда Храпринга Лицера к большим сборищам, подумалось Брунгильде, все растет и растет. Такого многолюдства она не видела даже в этом доме, никогда не ведавшем пределов гостеприимства. Позже, правда, выяснилось, что под большим кедром на лужайке к компании добавились еще соседи, так что вышло нечто вроде вечеринки в саду. Цици Паркингтон, кузина хозяина, вечно путавшая имена и тут же их забывавшая, металась в роли хозяйки — рассеянная, сбитая с толку. Гостей она приветствовала одной фразой:

— Понятия не имею, кто где. У нового шимпанзе меланхолия, и Родди ушел держать его за руку. — После этого она предоставляла новоприбывших самим себе и отправлялась встречать следующих.

Брунгильду окликнула какая-то женщина — ее она как будто бы встречала в Лондоне. Женщина хотела поговорить об их общей знакомой по имени Фанни. Брунгильда никакую Фанни не помнила. Фанни, выяснилось, внезапно укатила в Бискру[35]. Брунгильда приняла чашку чая из рук Спенсера Диспенсера и принялась лихорадочно перебирать в уме всех возможных Фанни, но, увы, без толку. Роуленд тем временем отчалил к небольшой группке людей — кружок расступился, принимая его. Брунгильда услышала голос леди Цитереи:

— Вы должны рассудить, мистер Дворкиц. Вы как раз вовремя. Вы же все на свете знаете. Может ли шимпанзе страдать от неразделенной любви?

— Другого способа заставить шимпанзе страдать не существует, — ответил мистер Дворкиц экспромтом — и сам удивился, что, черт возьми, это значит.

Фраза была принята как остроумная и многозначительная.

Брунгильда огляделась поверх чашки, все еще пытаясь вспомнить хоть одну Фанни, способную укатить в Бискру, и тут ее внимание привлек один мужчина, стоявший в полном одиночестве с видом совершенно непредставленного. Она мгновенно догадалась, что это и есть знаменитый мистер Альфред Пестрикс.

— Понятия не имею, почему она так внезапно уехала, — сказала она, выигрывая время.

— Вы слишком снисходительны, — заметила собеседница.

Брунгильда выгнула брови — в этом ей не было равных.

— Думаю, вы всё знаете, — продолжала та. — Что ж, не буду вас допрашивать, если не хотите говорить.

— Я не так хорошо осведомлена, как вам кажется, — сказала Брунгильда. — Вы когда-нибудь видели гортензии крупнее вот этих?

Постепенно высвободив свое внимание из дипломатических ловушек собеседницы, Брунгильда принялась разглядывать непредставленного мужчину. Румян, довольно высок, русоволос; коричневая шляпа и коричневый костюм в тон — но какой-то неподходящий к случаю. Что именно, впрочем, делало его неподходящим, Брунгильда, увы, определить не могла. Мужчина оглядывал собравшихся с отстраненным интересом: одинок, но не смущен. Она знавала этот тип: новичок, последний проглоченный светом кусок. Почти в каждом большом сборище выходного дня находится кто-то, кто не вписывается в компанию, да и никогда до конца не впишется — Отщепенец. Он не ассимилируется с самого начала и постепенно становится неассимилируемым. Этот человек, поняла она, скорее всего, обречен на роль Отщепенца этой вечеринки — если только кто-нибудь срочно не придет ему на помощь.

Ему предписали роль Отщепенца — точно так же, как за ней самой закрепили амплуа Прелестной тихони. Кажется, это была ее предопределенная участь на вечеринках, и никто никогда не приходил ей на помощь. Ведь только она сама могла уберечь себя от этого. Мужчину еще можно было бы как-то выручить, но женщину — нет. Все повторялось снова и снова. Она стояла, сидела, играла в теннис, в гольф, гребла, плавала, отправлялась на пешие прогулки. К ней тянулись и мужчины, и даже женщины, они подходили, явно перешептываясь о том, какая она чудесная, и предлагали ей приятные, поверхностные и бесперспективные союзы. А затем исчезали. К воскресенью многие уже успевали образовать пары с другими женщинами. С какой-то необъяснимой способностью они, казалось, подбирали к ним ключики, заручались взаимным доверием… и, как бы это странно ни звучало, становились более реальными. Как им это удавалось? Другие женщины делались драматичными, яркими, обращались к общему кругу, делились удивительными откровениями за чашкой чая. Как они преодолевали собственные барьеры? Брунгильда не могла. Ей ни разу не удалось преодолеть себя. Она так и осталась Прелестной тихоней — никем не замеченной сторонней наблюдательницей.

— Как думаете, это тот новый писатель, мистер Пестрикс? — спросила она, осознав, что нужно как-то объяснить свою рассеянность.

— Ах да! — воскликнула ее