Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс
Мысль, что она — из неисправимых Прелестных тихонь, вновь посетила ее за обедом. Длинный стол Храпринга Лицера — сплошь стекло, серебро и искусно подобранные цветы — ей чрезвычайно нравился. Люди могли разговаривать серьезно, доверительно, чинно — кто как умел, — по двое, по трое, по четверо; а если кто-то, так сказать, выпадал, то не испытывал неловкости оттого, что пребывает у всех на виду. Как много говорили эти люди, как быстро вникали в суть! Ей же не хотелось вступать в контакт ни с одним из соседей. Каждый из них в свой черед попытался ее занять, и она проявила понимание, но не поддержала разговор. Джентльмен справа рассказал ей о винтажном серебре Храпринга Лицера. Вскорости на ту же тему стал высказываться джентльмен слева — и она смогла использовать кое-какие факты и замечания, полученные от джентльмена справа.
В это время ее взгляд скользил по столу, подмечая уйму мелочей — включая и те, что существовали, похоже, лишь в ее воображении. Не влюблен ли хозяин дома в изящную блондинку справа — не та ли это римская графиня? Планирует ли хозяин когда-нибудь связать себя узами брака? Лорд был одним из самых ловких и неуловимых светских холостяков. Роуленд, временно находящийся вне зоны риска, расположился между графиней и леди Пламин. Чуть дальше, посередине стола, сидели леди Дайновер и молодой мистер Бейтс; Брунгильда, каким-то шестым чувством уловив, что их колени соприкасаются, поняла, что они оба не знают, что с этим делать дальше.
Справа от леди Дайновер находился Пестрикс, тихий и уединенный, зажатый между непринужденной беседой с одной стороны и неловким обожанием с другой. От участия в разговоре он воздерживался, имея вид такой, будто спокойно мог наслаждаться трапезой и в полном одиночестве. Затем его взгляд начал блуждать вдоль стола, очевидно выискивая кого-то. Причем выискивая крайне скрытно. Она уловила, что он кого-то ищет, поскольку всякий раз, когда вид загораживали цветы или стеклянный канделябр, он наклонял голову, чтобы заглянуть за них. Кто-то был ему нужен.
И, похоже, это была… она.
Их взгляды ненадолго встретились, и она позволила себе еле заметную улыбку. Он ответил ей такой же дружеской гримаской. После этого она избегала смотреть в его сторону, хотя и ощущала, как он периодически предпринимал попытки возобновить эту краткую взаимность.
И в конце-то концов — чему они оба улыбались?
После обеда и перекура среди дам появились Храпринг Лицер и Спенсер Диспенсер с хвостом из других мужчин за спиной. Они отсортировали любителей бриджа — и тех скучных гостей, кого лучше посадить за бридж во избежание проблем, — а затем начали зазывать остальных на особую забаву Храпринга Лицера, шарады.
— Шарады, — говаривал Храпринг Лицер, — помогают компании взбаламутиться и перемешаться, ну а потом сойтись в новых, необычных сочетаниях. — И здесь сомневаться не приходилось: «шарады» в его постановке изрядно всех баламутили. Не раз и не два в этой игре люди расходились и сходились вновь; имели место и сговоры, и тайные шепотки, звучавшие у самого уха, и стремительные забеги по коридорам в поисках необходимого реквизита, и череда поспешных переодеваний, раздеваний и взаимной помощи в перевоплощениях…
Иногда шарада представлялась по словам, но чаще побуквенно. Вся эта игра была окутана атмосферой тайны. Каждый участник знал лишь несколько букв, и только организатор либо его доверенные лица владели полным видением «целого».
Храпринг Лицер обычно режиссировал сам, но инициативу в постановке первой буквы у него играючи перехватила леди Цитерея. Он отвел ее в сторону и шепнул, что первая буква — П. Он задумал в качестве целого слово «Плутон», а для буквы П хотел, чтобы она изобразила «Париса». Она вцепилась в эту идею мертвой хваткой.
— Мы втроем это сделаем! — воскликнула она. — О, позвольте нам. Мы должны. Мы так хорошо это знаем. Следующую придумаешь ты, Родди. — Трио было готово. Они выскочили и посовещались за дверью с визгами и хихиканьем, позвали на подмогу мистера Дворкица, а затем и старушку миссис Чекшалтон.
Тем временем Храпринг Лицер решил восстановить свое похищенное лидерство и принялся за обширные конфиденциальные приготовления к букве Л — «Лаокоон». Вызвали дворецкого и громким шепотом велели «принести три длинных куска шланга. Черного или серого — неважно».
— Мы соберемся в группу. Вы, я и Хиксон, — сказал он Пестриксу. Он запланировал основательно «взбаламутить» нового гостя, лишить его галстука и воротничка — и вообще устроить кучу-малу. Он подошел к Брунгильде. — Не согласитесь ли вы показать У? Ундину — ну, знаете — тоскующую под водой?
— Я справлюсь, — заверила она его.
Спенсер Диспенсер, исполнявший роль универсального реквизитора и постановщика сцен, создал склоны горы Иды с помощью зеленой оконной портьеры поверх дивана. Затем вошел Роуленд в роли Париса. Три молодые дамы очень тщательно разодели его. Вместо фригийского колпака они повязали ему на волосы красную ленту. Он был в плавках под сооружением из овечьих шкур, скрепленных кое-как коричневыми багажными ремнями, и нес длинный альпеншток, к которому привязали трость с загнутой ручкой. С пары тапочек срезали верх и превратили в сандалии с помощью портняжной ленты, игриво взбегавшей вверх по обеим его голеням и намотанной вокруг икр, своими переплетениями изображавшей нечто вроде череды «иксов». Дворкица чуть нарумянили, уложили волосы, и держался он так, словно ему только что сказали — может, и в самом деле сказали, — что он «чертовски хорош». Он гордо вышел вперед, медленно и степенно оглядел из-под сложенной козырьком ладони воображаемый пейзаж, прошелся задумчиво по сцене, вошел в свою пещеру за диваном, подобрал дерн на диване, вытащил из-под него подушку (смех) и, распластавшись на полу, притворился спящим.
Тут старая миссис Чекшалтон отчасти вошла, отчасти была вытолкнута на сцену — растрепанная, и в самом деле похожая на настоящую богиню раздора. Она несла большой апельсин. Громким шепотом она жаловалась, что все еще не уверена, что делать.
— Бросьте яблоко, когда мы войдем, — сказал голос из-за двери.
— Да, просто бросьте яблоко!
— Но какой прок называть апельсин яблоком, когда это не он? И я вам говорю, он спелый, вот-вот лопнет, и его нельзя бросать, — громко протестовала она, а затем, вспомнив о зрителях, стала кривляться и корчить рожи