Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

— Кто такой, черт возьми, Альфред Пестрикс? — с острой болью спросил Дворкиц. — Я о нем ничего не слышал еще несколько недель назад.

— Он только что поднялся рывком. Не спрашивайте меня, о чем он пишет, потому что я сам не знаю. «Грубая сила» — так мы пишем на обложке. Он — ветчина на моем хлебе.

— Ваша что? — переспросил мистер Дворкиц.

— Моя ветчина — вестфальская ветчина. Чистое мясо. Все, что я о нем знаю, — он довольно широко открывает рот. Но он должен быть в этом году в осеннем списке — и вот он здесь.

Излияние подошло к концу, и мистер Шрёдерер стал сдавать назад. Мистер Дворкиц уяснил, что в этом разговоре было сказано все необходимое — и даже немного больше. Мир действительно изменился. Настал новый порядок. Мистер Мюррей ведь никогда не говорил лорду Байрону в своем «списке», что он — его закуска или горячее блюдо. Ничего подобного не говорил и мистер Чэпмен Диккенсу — не сравнивал его с вареной бараниной с гарниром.

Кто-то, конечно, где-то должен решить, что мистер Альфред Пестрикс попадет в осенний список этого года…

Но, право! Какой смысл говорить о таких вещах с этим… этим бакалейщиком?..

§ 4

Ум мистера Роуленда Дворкица обладал свойством легко возбуждаться. Временами идеи становились подобны микробам в его интеллекте — сильно размножались, и он развивал лихорадочную деятельность. Идея контролируемой и лелеемой публичности, родившаяся довольно-таки случайно после празднеств в Малом Кэнеме, теперь, развитая и повторенная многократно, держала его мозг разогретым и занятым; она набирала силу от сопротивления; она собиралась преодолевать препятствия. Он чувствовал все острее, что великие традиции английской литературы подтачиваются и заглушаются, или предаются, или голодают (мистер Дворкиц не мог определиться с лучшей метафорой) по вине близоруких коммерсантов наподобие Блэтча или Шрёдерера. Великие имена нужно создавать, а их не создают. Все меньше и меньше их создают по обе стороны Атлантики. Что делать преподавателю английской литературы, когда молодежи придет срок проходить эпоху современности? Ноль имен. Ноль дат. Что же это за эпоха?

С этой точки зрения слава становилась почти долгом.

Если его долг — писать, а он этого никогда не оспаривал, то его же долг — взращивать ту славу, без которой его не будут читать.

По сути, размышлял он, автор — это исполнитель; он исполняет для своих читателей. Не бывает авторства в вакууме. Когда все мысли перенесены на бумагу, главный труд все еще впереди. Тогда только начинается погоня — во многих случаях безнадежная погоня — за тем, кто прочтет его мысли. Кого-то на следующем этапе нужно соблазнять разборчивой печатью, продуманно привлекательным названием, очаровательной обложкой. Всяким гримом. И прежде чем кого-то соблазнить, нужно его найти — и приблизиться к нему. Читатели не следуют за автором. Не сидят у его порога в ожидании. Они ускользают. Писательство — дело сидячее, а погоня — подвижное. Не выйдет сидеть и охотиться. Разделение труда в этой области давно признано. Поэты, как сообщает нам Петроний, когда-то сами преследовали своих читателей — скорее слушателей, чем читателей, — выходя на рыночную площадь, но в ходе веков эта погоня за читателем перешла к книготорговцу, что бы ни говорил Шрёдерер. Книготорговец-издатель следил, чтобы печать была четкой, а переплет — соблазнительным; он заполучал трибуну и брался втолковывать людям, как хорош автор, как безумно хорош.

По мере того как мир рос, разделение труда снова вступило в игру, и книготорговец-издатель разделился на книготорговца и издателя. Книготорговец стал простым розничным продавцом. На долю издателя выпало поддерживать хвалу автору. Он делал это так хорошо какое-то время, что прибыль росла, значительная прибыль, — и, как обнаружилось вскоре, не доходила до автора. И вот наступила эра литературных агентов.

Но авторы размножались… (Насколько разумнее было бы учить людей читать, а не писать!)

— Мы живем в эпоху всеобщего перепроизводства, — изрек мистер Дворкиц. — Нужно смотреть фактам в лицо, как сказал Шрёдерер. Даже литературная отличительность стала обыденной. Нужно подчеркивать отличия среди отличий. Мне пока везло, но положение у меня шаткое…

Шаткое. Эта мысль предстала как совершенно новая — и мучительная. Значит, тут есть конкуренция. Более новые писатели уже дышат ему в спину. Его теснят. Он никогда этого не осознавал до сегодняшнего дня; его вытесняют из списков — из списков Шрёдерера.

Он думал об этих издательских списках как о величественных баржах на спокойной реке. Теперь он видел их как недостаточно вместительные переполненные лодки, снующие подле тонущего лайнера.

Неделю-другую назад Пестрикс был для него ничем. Будто и не существовал. Теперь он стал вызовом, предупреждением, угрозой. Пока Дворкиц занимался самолюбованием, Пестрикс выбивал почву у него из-под ног. Пестрикс — Восходящий Талант! Но, вопреки всему мистицизму Блэтча, такие вещи не происходят сами собой. Каким-то образом дело делается. Как ни неприятна эта задача, он должен разузнать об этом Пестриксе. Что у него за сила? Как у него получается?

Одна мысль подталкивала другую в его уме.

— Мне нужен импресарио, — вслух произнес мистер Дворкиц на Лонг-Эйкр. А затем добавил неслышно: — Бог да пошлет мне этого импресарио.

Давление в его мозгу поднялось до уровня, требовавшего действий.

Он вернулся в «Феспидов клуб», в этот час почти опустевший, пошел в знаменитую клубную библиотеку и какое-то время сидел там за письменным столом, покусывая костяшку пальца в напряженном раздумье. Затем, тщательно выбрав один из листов бумаги без клубной шапки, он написал: «Автору нужен импресарио — энергичный юноша с пониманием, воображением и знанием литературного мира Европы и Америки, способный устраивать не только рекламу его публикаций, но и его публичные выступления, чтобы консолидировать и усиливать эффект. Направляя резюме, изложите в первую очередь соображения о том, как следует выполнять вашу задачу, а также ваши запросы. Обращаться к…»

— Да, вот тут загвоздка, — признал мистер Дворкиц и погрузился в раздумья.

Затем ему вдруг пришло в голову, что много лет назад он приобрел мономарк[26]. Он вытащил ключи и проверил бирку: «BM/HUTO». Все, что нужно сделать, — написать в «Мономарк-хаус», сменить зарегистрированный адрес с домашнего на «Феспидов клуб» и закончить свое объявление фразой: «Обращаться BM/HUTO, Лондон, Вестминстер».

Он сидел, взвешивая все последствия своего поступка. А вдруг Брунгильда как-то об этом прознает? Не напрямую, конечно же. Но есть ли в формулировке или духе этого объявления что-то, что могло бы выдать его какому-то проницательному современнику? Унюхал бы что-нибудь Брэдбрук, например, после их разговора в курительной комнате?

Он выпил не