Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

И где же должно появиться это объявление? В колонке объявлений «Таймс»? Или в «Нью Стейтсмен»? В «Спектейторе»? В «Авторе»?

У каждого издания имелись свои преимущества и ограничения. Так куда податься, куда же?.. Ладно, пусть так: он возьмет с полки случайную книгу, откроет на случайной странице и дочитает до первого слова, где будет буква Т («Таймс»), или сочетание букв НС («Нью Стейтсмен»), или буква С («Спектейтор»), или А («Автор»). Его выбор определит та комбинация, что выпадет первой.

§ 1

Несколько дней спустя мистер Роуленд Дворкиц засел в самом далеком и потому самом безопасном углу библиотеки «Феспидова клуба» изучать содержимое трех объемных конвертов, адресованных ему компанией «Мономарк».

Смутное неразумное чувство вины окрашивало фон его сознания. И все же, уверял он себя, то, что он делает, совершенно верно и правильно.

Он продумал вопрос снова и снова. Со всех сторон. Слава по необходимости искусственна — но зачем зацикливаться на этом?

Не меньше девятнадцати человек, как он узнал, готовы выступить его импресарио, и, возможно, появятся другие кандидаты. Две дамы, трое, судя по намекам, — люди в возрасте и с опытом, остальные четырнадцать — молодняк. Мистер Дворкиц с безграничным интересом изучал их бумагу, почерк, формулировки. Один писал из ночлежки Роутона на линованном листке, вырванном из ученической тетради. В заявителях угадывалась некая застенчивость. Странно, но у них тоже проявилось иррациональное чувство легкой неприличности. Одна дама и один молодой человек просили ответить до востребования.

Дама, просившая ответа до востребования, работала в машинописном бюро и «лично перепечатала несколько трудных авторских рукописей в четырех экземплярах». Она не хотела, чтобы ее работодатели или ее сводная сестра знали о ее заинтересованности, поэтому дала адрес почтамта. Прежде она работала на ответственной должности в конторе одной издательской фирмы, связанной с хмелеводством и родственными промыслами, и получила полное представление об их деловых методах, особенно о рекламной стороне. Она владеет «хорошим базовым» французским, немецким и «крупицами итальянского», много путешествовала в отпусках по Балтике, Средиземноморью и Северной Африке. Ей тридцать три, она англиканка и помолвлена уже восемь лет.

Другая дама была моложе и хотела «выбраться из душного дома в мир, которому я по-настоящему принадлежу». Она вовсе не скрывала, что рассматривает мистера Дворкица главным образом как средство для этой цели. Ее обуял жгучий писательский энтузиазм. «Как только я начну понимать, как вы это делаете, я верю, что сама начну писать романы. Многие люди, с кем я работала, были чрезвычайно своеобразны и забавны». Уже в школе она была из тех девиц, что становятся душой и сердцем любого массового мероприятия. Несколько раз проводила муниципальный чемпионат по висту, успешно торговала на благотворительной площадке («прибыль 17 фунтов 11 шиллингов 4 пенса при затратах 25 фунтов») и чувствует себя вполне способной помогать в публичных выступлениях «без gaucherie»[27]. Несмотря на нежный возраст, у нее обнаруживались феминистские наклонности. «Я признаю, вы дали объявление об импресарио, но не вижу причины, почему вы не можете найти импресарию — столь же эффективную и куда более симпатичную». В конце девушка добавила: «Разумеется, если вы женщина, для меня это не составит ни малейшей разницы».

— М-да, — процедил мистер Дворкиц и тщательно разорвал письмо, будто бы желая с ним заодно уничтожить и саму отправительницу.

Корреспондент из ночлежки Роутона разоблачил себя как бывалый попрошайка еще до конца письма, а двое соискателей оказались шутниками — мистер Дворкиц счел их юмор весьма глупым. Далее пятеро наивных молодых людей из хороших школ, все — на разных стадиях послешкольного разочарования в жизненных перспективах; к ним добавили свою лепту армейский капитан и банковский клерк — все до неприличия невежественные в большинстве вещей, все, по их словам, необычайно умные, жаждущие учиться, трудиться и служить. Только скажи им, что делать, и, черт возьми, они это сделают! Капитан заявил, что готов к «беспринципной преданности»; он обрел кое-какой опыт как чернорубашечник на «доверенной должности». Но мистер Дворкиц искал славы, а не рэкета.

После отсева этих нежелательных лиц у него осталось девять писем, суливших хотя бы призрак утоления его потребностей. Два слишком кратких соискателя (они обещали дослать подробности позже) тоже отправились в корзину. Оставшиеся семеро следовали его инструкциям — и изрядно разошлись.

Он с интересом прочел их приправленные соблазнительными автобиографическими деталями эссе о публичности, время от времени подчеркивая выдающиеся фразы карандашом или исправляя изъяны прозы. У этих семерых имелись идеи; эти семеро явно кое-что смыслили в его проблеме и понимали, что она реальна, — тем развеивая последние сомнения с его стороны. Возраст их колебался от двадцати трех до тридцати четырех лет. Один, с предыдущим опытом, в основном в области продажи «новинок и запатентованных мелких изделий», подошел к проблеме продажи мистера Дворкица ему самому и миру через научно звучащую терминологию. Он говорил об «адвертайзере» (рекламирующем), «адвертизанде» (о том, кого или что рекламируют или «подают») и даже об «адвертизи» (адресате рекламы — лице, побуждаемом покупать, уважать или иным способом реагировать на «адвертизанда»). И прежде всего, сказал он, мистер Дворкиц должен иметь ясное убеждение в собственных достоинствах. «Создавая веру в адвертизанд, адвертайзер должен верить в него сам. Внутренняя ценность всегда неопределенна, а в ряде случаев и вовсе может не существовать; но поддерживающее чувство честной ценности у разъездных продавцов, распространителей и покупателей, будь то вера в ценные бумаги, патентованное лекарство, политическую организацию, религиозное движение, литературную славу, автомобильный аксессуар, пищевой продукт, табачную смесь, домашний прибор или что-то еще, является непременным условием для поддержки эффективного функционирования рекламы. Сомнение — главный враг рекламщика; ничто от него не застраховано; весь социальный порядок рухнул бы и действительно имеет тенденцию к разрушению (см. то же христианство за последние сто лет), если бы уверенность в нем постепенно обнулялась».

— В этом молодом человеке, — сказал мистер Дворкиц, оглядывая еще около двадцати листов, — есть задатки успешного популярного философа. Но…

Он глянул на страницу сорок шесть: развертывание общих принципов все еще продолжалось. Перелистнул в конец — там по-прежнему не намечалось ничего по-настоящему конкретного.

— Такая многословность должна завоевать ему уважение в академических кругах… Сомневаюсь, чтобы мы когда-нибудь перешли к делу вместе. Нет. Мне нужен кто-то чуть более поверхностный. Я — и великий адвертизанд? Не годится.

Ворох убористо исписанных листов шлепнулся в корзину.

Второй из семи экспертов работал в приемной модного фотографа, затем партнером