Как профукать праздник. Судьба из дежурной части - Екатерина Мордвинцева

Зал был большим — конференц-зал аэропорта, предназначенный для официальных мероприятий. Но сейчас здесь не было ни столов с микрофонами, ни презентационных экранов. Стулья были расставлены рядами, и на них сидели люди. Много людей. Сотни. Я не ожидала, что их будет так много.

Я остановилась у входа, осматриваясь. Люди сидели поодиночке и группами, кто-то держался за руки, кто-то обнимался, кто-то сидел с каменными лицами, глядя в одну точку. Я видела глаза — сотни глаз, красных, опухших, сухих, безумных, потерянных. В каждом из этих глаз была своя история, своя боль, своя надежда.

В передней части зала стояли представители авиакомпании — в строгих костюмах, с папками в руках, с профессиональными, ничего не выражающими лицами. Рядом с ними — люди в форме, спасатели? Полицейские? Я не разбирала. И психологи — я узнала их по мягким голосам, по участливым взглядам, по тому, как они наклонялись к людям, что-то шептали, кого-то обнимали.

Я стояла у входа, не решаясь войти. Сотни людей. Сотни историй. Сотни потерь. И я — одна из них. Моя боль не была уникальной. Моя потеря не была особенной. Здесь, в этом зале, каждый потерял кого-то. Каждый ждал. Каждый надеялся. Каждый боялся.

— Девушка, вы одна? — ко мне подошла женщина в синем жилете волонтёра. — Хотите сесть?

Я кивнула, и она провела меня к свободному месту в третьем ряду. Я села, положила руки на колени и уставилась на сцену, где уже готовились выступать. Рядом со мной сидела пожилая пара — мужчина и женщина лет семидесяти, державшиеся за руки. Женщина тихонько плакала, мужчина смотрел прямо перед собой, и его лицо было каменным.

Я хотела что-то сказать им, но не знала что. Какие слова можно сказать людям, которые, возможно, потеряли ребёнка? Какое утешение можно предложить, когда ты сама стоишь на краю пропасти?

Я отвернулась и снова уставилась на сцену.

Собрание началось с минуты молчания. Диктор объявил её по громкой связи, и зал затих. Сотни людей, сотни замерших сердец. Я закрыла глаза и думала о них. О Маше, которая всегда всех торопила. О Жене, которая мечтала увидеть мир. О Лере, которая умела смешить даже в самые тяжёлые минуты. Где они сейчас? Что с ними? Живы ли? Думают ли обо мне?

Минута закончилась, и на сцену вышел представитель авиакомпании. Мужчина лет пятидесяти, в дорогом костюме, с папкой в руках. Он говорил о том, что поиски продолжаются, что спасатели работают круглосуточно, что надежда есть. Он говорил правильные слова, официальные, выверенные. Но я не верила ему. Не потому, что он врал — потому что он был не с нами. Он был по ту сторону, там, где слова были просто словами.

Потом выступал спасатель — мужчина в форме, с усталым лицом, с красными глазами. Он рассказывал о том, как проходит операция, какие сложности, какие перспективы. Он говорил о погоде, о течениях, о глубине. И я слушала его, и каждое слово отзывалось болью.

— Мы не теряем надежды, — сказал он в конце. — Мы ищем. И будем искать столько, сколько потребуется.

Зал зааплодировал — тихо, неуверенно. Я не аплодировала. Я смотрела на этого человека и пыталась поверить ему. Пыталась поверить, что они ищут. Что они не бросили. Что надежда есть.

После официальной части объявили, что психологи готовы работать с семьями, что можно подойти, задать вопросы, получить поддержку. Люди начали подниматься с мест, и я осталась сидеть, не зная, что делать. Я не хотела к психологам. Я не хотела разговаривать с представителями авиакомпании. Я хотела быть здесь, среди этих людей, чувствовать их боль, понимать, что я не одна.

— Вы одна? — спросила женщина, сидевшая слева от меня.

Я повернулась. Это была та самая пожилая пара — женщина смотрела на меня, и в её глазах была боль, которую я узнавала.

— Да, — ответила я. — Мои подруги. Три подруги. Они летели отдыхать.

— Дочь, — сказала женщина, и её голос дрогнул. — Моя дочь. Ей было двадцать пять. Летела к жениху. Он там, на месте, ждал её. Встречать Новый год вместе.

Я смотрела на неё, и слёзы подступали к горлу.

— Как её зовут?

— Катя. Катенька, — женщина улыбнулась, и эта улыбка была такой светлой, такой тёплой, что у меня защемило сердце. — Она у меня красавица. Умница. Закончила университет, нашла работу, жениха хорошего. Всё у неё складывалось. А теперь…

Она не закончила. Её муж, который всё это время сидел молча, обнял её, прижал к себе.

— Мы надеемся, — сказал он, и в его голосе была такая сила, что я почти поверила. — Мы верим, что она вернётся. Должна вернуться.

— Вернётся, — сказала я, и это слово прозвучало как клятва. — Обязательно вернётся.

Мы сидели втроём, и я слушала их рассказ о Кате. О том, как она росла, как училась, как мечтала. О том, как она познакомилась с женихом, как они планировали свадьбу. О том, как она позвонила перед вылетом, сказала: «Мама, я скоро буду, мы встретим Новый год вместе».

— Я сказала ей: «Лети, доченька, мы здесь подождём», — женщина плакала, но продолжала улыбаться. — Я не знала, что это будет последний раз.

— Не последний, — сказал муж. — Она вернётся. Мы будем встречать Новый год все вместе.

— Да, — я взяла женщину за руку. — Мы будем ждать. И верить.

Мы сидели так, держась за руки, и я чувствовала, как их боль становится моей, а моя — их. Мы были разными людьми, с разными историями, разными потерями. Но в этом зале мы были одним целым. Сообществом тех, кто ждал. Тех, кто надеялся. Тех, кто не сдавался.

Потом я познакомилась с другими. С мужчиной, у которого на борту были жена и двое детей. Он рассказывал, как они собирались в отпуск, как дети радовались, как жена переживала, что забыла купальник. Он смеялся, рассказывая это, и в его смехе была такая боль, что у меня сжималось сердце.

С девушкой, которая ждала свою сестру. Они должны были лететь вместе, но девушка заболела и осталась. Теперь она сидела здесь, в этом зале, и винила себя за то, что не полетела. Я смотрела на неё и узнавала себя. Те же глаза, та же вина, та же надежда.

— Я должна была быть с ней, — сказала она, и её голос дрожал. — Если бы я полетела, может быть, ничего бы не случилось.

— Не вините себя, — сказала я. — Вы не знаете. Никто не знает.

— А вы? — она посмотрела на меня. — Вы тоже