Как профукать праздник. Судьба из дежурной части - Екатерина Мордвинцева

— А ты помнишь их? Людей?

— Некоторых да. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитала то, что он не сказал вслух. — Тебя, например, запомню.

Я отвела глаза.

— А были случаи, когда люди терялись и находились? — спросила я, возвращаясь к теме, которая мучила меня. — Не в аэропорту, а… ну, пропадали надолго, а потом находились?

Он понял, о чём я. О самолёте. О подругах.

— Были, — сказал он. — В моей практике был случай. Лет пять назад. Мужчина улетел в командировку, самолёт пропал. Искали месяц, потом объявили, что все погибли. А через полгода он объявился. Оказалось, самолёт совершил аварийную посадку на отдалённом острове, связь была потеряна, но они выжили. Все. Сто сорок человек.

— Правда? — я смотрела на него, боясь поверить.

— Правда. Я сам опрашивал его, когда он вернулся. Он рассказывал, как они выживали, как ждали спасателей, как не теряли надежду. И их нашли. Не сразу, но нашли.

— А ещё? — я чувствовала, как внутри просыпается надежда, которую я пыталась заглушить.

— Была история с девочкой, которая потерялась в лесу. Её искали три недели, уже не надеялись найти живой. А она вышла к людям сама, просто пошла на звук трассы.

— И как она выжила?

— Питалась ягодами, пила из ручья. Спала в дупле. Говорит, что верила, что её найдут. И не сдавалась.

Я слушала его, и перед глазами вставали лица подруг. Маша, которая никогда не сдавалась, которая всегда находила выход из любой ситуации. Женя, которая умела ждать и надеяться. Лера, которая умела выживать, где бы ни оказалась. Они могли. Они могли выжить. Я должна была в это верить.

— Ты думаешь, они тоже могут… — начала я, но он перебил.

— Я думаю, что пока нет доказательств обратного, есть надежда. А надежда — это то, что двигает людьми. То, что помогает выживать.

— А если надежда ложная? Если они…

— Тогда ты будешь знать, что надеялась до конца, — сказал он. — И это не слабость. Это сила.

Мы замолчали. Ветер за окном выл, снег бился в стёкла, и казалось, что весь мир замер в этом белом шуме. А мы сидели на кухне, и тишина между нами была другой — не той, тяжёлой, полной несказанных слов, а тёплой, почти уютной.

— Алексей, — сказала я. — А ты боишься?

— Чего?

— Всего. Смерти. Потерь. Одиночества.

Он помолчал, потом ответил:

— Боюсь. Но я научился не давать страху управлять мной. Когда я боюсь, я делаю что-то. Иду, звоню, помогаю. Действие — лучшее лекарство от страха.

— А если не можешь ничего сделать? Если просто ждёшь?

— Тогда ждёшь, — он улыбнулся. — И веришь, что это не зря.

Я смотрела на него, и в груди росло что-то, что я пыталась сдерживать все эти дни. Что-то, что не имело права на существование сейчас, когда мои подруги были там, а я здесь. Но оно росло, и я не могла его остановить.

— Алексей, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Ты… ты поэтому здесь? Потому что боишься оставить меня одну?

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то, что заставило моё сердце биться быстрее.

— Я здесь, потому что хочу быть рядом с тобой, — сказал он. — Потому что ты важна для меня. Потому что я… — он запнулся, — я не хочу, чтобы ты проходила через это одна.

— Но я не одна. У меня есть подруги, есть ты…

— И я хочу, чтобы ты знала: я никуда не уйду. Что бы ни случилось.

Слова повисли в воздухе, и я чувствовала их тяжесть, их значение. Он не говорил о любви, но я слышала её в каждом слове. И это пугало. Не потому, что я не хотела этого. А потому, что я не знала, имею ли право.

— Я не могу сейчас… — начала я, но он перебил.

— Я знаю. Я ничего не прошу. Я просто хочу, чтобы ты знала. Когда всё закончится. Если ты захочешь…

— Я захочу, — вырвалось у меня, и я сама не поняла, откуда взялась эта уверенность.

Он посмотрел на меня, и в его глазах загорелся огонь — тот самый, который я видела вчера. Огонь надежды.

— Тогда я буду ждать, — сказал он. — Сколько нужно.

Мы сидели на кухне, и метель за окном всё не утихала. Снег залепил окна, и казалось, что мы отрезаны от всего мира, одни в этой маленькой тёплой квартире. И это чувство — быть отрезанной от всего, быть только с ним — было странным, почти запретным.

— Хочешь, я расскажу тебе ещё одну историю? — спросил он.

— Да.

— Это было года три назад. Женщина потеряла мужа. Он улетел в командировку и пропал. Самолёт нашли через два месяца, но его среди пассажиров не было. Оказалось, он опоздал на рейс и улетел другим. А тот, первый, упал.

— И что с ним?

— Жив. Живёт с женой, воспитывает детей. Каждый год они отмечают день, когда он не сел в тот самолёт.

— Как я, — прошептала я.

— Как ты, — подтвердил он. — Иногда опоздание — это шанс. Шанс на жизнь.

— Но я не опоздала. Меня обокрали.

— Может быть, это и есть шанс. Шанс, который дала тебе судьба.

Я задумалась. Шанс. Возможно, он прав. Возможно, в этой краже был не только смысл, но и подарок. Я осталась. Я жива. И я здесь, с ним.

— Алексей, — сказала я. — А ты веришь, что у всего есть причина?

— Не всегда, — ответил он. — Но иногда — да. И когда я вижу тебя, я думаю, что эта кража была не случайной.

— А какой в ней смысл?

— Может быть, в том, чтобы ты встретила меня.

Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня серьёзно, без улыбки, и я видела, что он не шутит.

— Ты думаешь?

— Я надеюсь, — сказал он.

Мы сидели напротив друг друга, и между нами было расстояние в полметра, но казалось, что оно огромное. Я чувствовала, как моё сердце бьётся, как кровь стучит в висках, как хочется протянуть руку, коснуться его лица, почувствовать тепло его кожи.

— Алексей, — прошептала я. — Я…

Он ждал. Я смотрела на него, и слова застревали в горле. Я не знала, что хочу сказать. Что он мне нравится? Что я боюсь? Что я не имею права? Что я хочу, чтобы он обнял меня?

— Ты замёрзла? — спросил он, заметив, как я дрожу.

— Немного, — соврала я.

Он встал, подошёл к шкафу, достал плед. Вернулся, накинул мне на плечи. Его руки задержались на мгновение дольше, чем нужно,