Как профукать праздник. Судьба из дежурной части - Екатерина Мордвинцева

Я отпила чай из кружки, которую Алексей купил специально для меня — с рисунком в виде кота, который держал в лапах чашку с надписью «Моё утро начинается с тебя». Он принёс её вчера вечером, сунул в руки и сказал: «Чтобы вы не забывали, что утро бывает добрым». Я тогда рассмеялась — впервые за долгое время легко, искренне. И теперь каждый раз, беря эту кружку, я чувствовала тепло, которое не имело никакого отношения к температуре напитка.

Сегодня Алексей был на дежурстве. Утром, когда я ещё спала, он ушёл, оставив на столе привычную записку: «Сегодня циклон, не выходите из дома. Я позвоню». Я нашла листок уже после того, как проснулась, и долго держала его в руках, вчитываясь в буквы, в наклон, в хвостики. «Не выходите из дома». Как будто я собиралась. Куда? В этом городе у меня не было никого, кроме него. И я ждала его звонка, как ждала новостей о самолёте — с замиранием сердца, с надеждой, с тревогой.

Телефон ожил около пяти вечера. Я бросилась к нему, думая, что это Алексей, но на экране высветилось имя Инги.

— Дашка, ты как? — голос у неё был взволнованным. — У вас там этот ураган?

— Циклон, — поправила я. — Нормально. Сижу дома.

— Одна?

— Одна. Алексей на дежурстве.

— Он тебя не бросил?

— Инга, он не бросал. Он на работе.

— Ну да, ну да, — она вздохнула. — Слушай, мы с Крис и Ольгой сегодня созванивались. Думаем, может, встретим Новый год вместе? У тебя или у меня? Кристина говорит, что не хочет оставаться одна, Ольга тоже.

Я задумалась. Новый год. Через два дня. Тот самый Новый год, который мы должны были встречать на море, под пальмами, с шампанским и фейерверками на пляже. А теперь мы решали, у кого собраться, чтобы не встречать его в одиночестве.

— Я не знаю, — сказала я. — У меня тут не своя квартира, неудобно как-то.

— Тогда у меня, — быстро сказала Инга. — Я всех приглашаю. Даже Алексея, если захочет. Только пусть форму не надевает, а то у меня соседка испугается.

Я улыбнулась.

— Спрошу у него. Но он, наверное, дежурит.

— Дежурства, дежурства, — проворчала Инга. — Ладно, созвонимся. Держись там. И не выходи на улицу, слышишь?

— Слышу. Ты тоже.

Я отключилась и снова подошла к окну. Снег валил стеной, видимости не было никакой. Фонари во дворе горели тусклыми оранжевыми пятнами, едва пробиваясь сквозь белую круговерть. Где-то там, в этой метели, был Алексей. На работе, в отделении, где, наверное, сейчас пусто — кто поедет в аэропорт в такую погоду? Или, наоборот, много народу — застрявшие пассажиры, отменённые рейсы, хаос.

Я взяла телефон, написала ему: «Как у вас? Не слишком страшно?»

Ответ пришёл через несколько минут: «Нормально. Народу мало, но ветер сильный. Вы как?»

«Сижу дома. Пью чай. Скучаю».

Я отправила сообщение и только потом заметила, что написала. Скучаю. Это слово вылетело само, без контроля, без фильтра. Я смотрела на него, и сердце билось где-то в горле. Скучаю. Это правда. Я скучала по нему. По его голосу, по его улыбке, по его спокойным рукам. Я скучала по человеку, которого знала всего несколько дней, и это было странно, неправильно, но я ничего не могла с собой поделать.

«Я тоже», — ответил он, и от этих двух слов стало тепло, несмотря на метель за окном.

Я сидела на подоконнике, смотрела на снег и ждала. Ждала новостей о самолёте, ждала вечера, когда мы созвонимся с подругами, ждала Алексея. Моя жизнь превратилась в бесконечное ожидание, и я начинала привыкать к этому состоянию. Оно было тягучим, вязким, как патока, но в нём была своя странная успокаивающая сила. Когда ждёшь, ты не принимаешь решений. Ты не выбираешь. Ты просто существуешь в режиме паузы.

В восемь вечера позвонили в дверь. Я подошла к глазку и увидела Алексея — в форменной куртке, засыпанной снегом, с красным от ветра лицом. Открыла.

— Ты? — только и смогла сказать.

— Отпустили пораньше, — он шагнул внутрь, стряхивая снег с плеч. — Сказали, что всё равно никто не летит. — Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Я подумал, не оставлять же тебя одну в такую ночь.

— А я думала, ты на дежурстве.

— Был. Теперь здесь.

Он разулся, прошёл на кухню. Я смотрела, как он ставит чайник, как достаёт из шкафа чашки — свою и мою, с котом, — как достаёт печенье. Всё это было таким обычным, таким домашним, что у меня защемило сердце.

— Ты замёрз? — спросила я, садясь напротив.

— Немного. — Он улыбнулся, и я заметила, что ресницы у него всё ещё слиплись от снега. — Но это ничего.

— Давай я согрею тебе чай.

— Я уже сам.

Мы сидели на кухне, пили чай, и за окном выла метель. Ветер бил в стёкла, снег залеплял окна, и казалось, что весь мир сузился до этой маленькой тёплой кухни, до двух чашек на столе, до двух людей, которые смотрели друг на друга и не знали, что сказать.

— Расскажи о своей работе, — попросила я, чтобы нарушить тишину.

— О работе? — он удивился. — Что именно?

— Всё. Как ты стал полицейским. Почему выбрал аэропорт. Что там происходит, когда случается такое.

Он помолчал, потом начал:

— Я всегда хотел помогать людям. Звучит пафосно, но это правда. В школе думал стать врачом, но понял, что не вынесу крови. Потом попробовал в МЧС, но там слишком много бюрократии. А полиция — это… это возможность быть рядом. Помочь, когда помощь нужна.

— И ты выбрал аэропорт?

— Случайно, — он усмехнулся. — На распределении сказали: «Воронов, вы в аэропорт». Я и поехал. И остался. Здесь другая атмосфера. Люди приходят и уходят, каждый со своей историей. Кто-то летит к любимым, кто-то от них, кто-то в отпуск, кто-то навсегда. И мы — те, кто встречает и провожает.

— И много историй?

— Много, — он задумался. — Разных. Хороших и не очень. Я видел, как люди плачут от счастья, встречая близких. Видел, как прощаются навсегда. Видел, как теряют друг друга в толпе и ищут часами. Видел, как обманывают, воруют, теряют. Аэропорт — это маленькая жизнь. Со всеми её радостями