Как профукать праздник. Судьба из дежурной части - Екатерина Мордвинцева

Я молчала. Она была права. Но чувство вины было сильнее логики.

— Мы все чувствуем себя виноватыми, — тихо сказала Ольга. — Я каждую ночь просыпаюсь и думаю: почему я? Почему мы остались, а они нет? За что? Но ответа нет. И, может быть, никогда не будет. И нам нужно научиться жить с этим вопросом.

— Как? — спросила я.

— Не знаю, — призналась Ольга. — Но, наверное, нужно просто жить. День за днём. И надеяться.

Мы попрощались, договорившись созвониться завтра. Я отключила телефон и долго сидела в темноте, глядя на огни за окном. Где-то там, в этом городе, был Алексей. Он дежурил, помогал людям, пил кофе на посту. И думал, наверное, о чём-то своём.

А я сидела в его квартире, в его кресле, и думала о нём. О его улыбке, о его спокойных руках, о его голосе, который стал для меня самым родным за эти дни. И чувствовала себя предательницей. Но ничего не могла с собой поделать.

Поздно ночью, когда Алексей вернулся с дежурства, я вышла на кухню. Он стоял у плиты, грел чайник, и свет от лампы падал на его лицо, делая его мягче, теплее.

— Не спится? — спросил он, увидев меня.

— Не спится, — призналась я. — Можно с вами?

— Конечно. Садитесь.

Я села за стол, наблюдая, как он заваривает чай, достаёт печенье, ставит передо мной чашку. Всё это было таким обычным, таким домашним, что у меня защемило сердце.

— Алексей, — сказала я, когда он сел напротив. — Я хочу вас спросить. Вы… вы считаете, что я имею право на… на что-то? На радость? На чувства? Пока они там?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни осуждения, ни жалости.

— Даша, — сказал он. — Вы имеете право на жизнь. На всю жизнь, целиком. Со всеми её чувствами, радостями и горестями. То, что случилось с вашими подругами, не отменяет вашего права жить. Оно просто добавляет к вашей жизни ещё одно чувство — боль. Но боль не должна вытеснять всё остальное.

— А если я не могу?

— Тогда научитесь. — Он взял мою руку, сжал её в своих ладонях. — Потому что если вы перестанете жить, это ничего не изменит для них. Но изменит всё для вас.

Я смотрела на наши руки, на его пальцы, обхватившие мои. Тёплые, надёжные. И чувствовала, как что-то внутри оттаивает. Не боль — она никуда не ушла. Но рядом с ней появилось что-то ещё. Тепло. Надежда. И что-то, что я боялась назвать любовью.

— Я попробую, — сказала я. — Научиться. Жить.

— Попробуйте, — он улыбнулся, отпустил мою руку. — А я буду рядом. Если вы позволите.

— Позволю, — выдохнула я.

Мы пили чай, смотрели на снег за окном, и я впервые за эти дни почувствовала, что, возможно, смогу. Смогу жить. Смогу ждать. Смогу надеяться. И, может быть, даже смогу позволить себе быть счастливой. Когда-нибудь. Не сейчас. Но когда-нибудь.

Алексей сидел напротив, и его присутствие было таким спокойным, таким правильным, что я почти поверила: всё будет хорошо. Не потому, что я знала это. А потому, что рядом был человек, который верил в это за меня.

— Спокойной ночи, Даша, — сказал он, когда мы допили чай.

— Спокойной ночи, Алексей.

Я пошла в свою комнату, легла в кровать, натянула одеяло. За окном всё так же падал снег, и я смотрела на него, думая о том, что где-то там, над океаном, возможно, тоже идёт снег. Или дождь. Или светит солнце. Я не знала. Но я знала одно: я не одна. У меня есть подруги, которые ждут вместе со мной. У меня есть Алексей, который стал моим якорем. И у меня есть надежда.

И, может быть, это было не так уж мало.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Впервые за эти дни — спокойный, без сновидений. Просто тишина. И где-то на границе сна и яви мне показалось, что кто-то заботливо поправил одеяло, укрывая меня теплее. Но, может быть, это просто показалось.

А за окном продолжал падать снег, укрывая город белым одеялом, стирая границы между прошлым и будущим, между надеждой и отчаянием, между двумя людьми, которые учились жить заново. Вместе. Рядом. Несмотря ни на что.

Телевизор в квартире Алексея включался редко. Я заметила это в первые же дни — он стоял в углу гостиной, присыпанный пылью, словно к нему никто никогда не прикасался. Алексей вообще не был любителем новостей, предпочитая узнавать всё необходимое на работе или из кратких сводок в телефоне. Но после того, как самолёт пропал, телевизор стал моим главным врагом и моим главным наркотиком.

Я включала его каждое утро, едва открыв глаза. Садилась на диван, подтягивала колени к груди и смотрела. Смотрела, как ведущие в идеальных костюмах произносят одни и те же слова: «Поисковая операция продолжается», «Обломков не обнаружено», «Спасатели работают в сложных погодных условиях». Я смотрела на карту океана, где красная точка обозначала последнее известное местоположение самолёта, и пыталась представить, что там сейчас. Холодная вода? Шторм? Тишина? Или, может быть, они уже где-то далеко, на необитаемом острове, ждут спасателей, как в фильмах, которые мы смотрели в детстве?

На четвёртый день после исчезновения в новостях появился эксперт по авиационной безопасности. Пожилой мужчина с умным лицом и седыми висками рассказывал о возможных причинах пропажи. Техническая неисправность. Ошибка пилотирования. Взрыв на борту. Теракт. Он перечислял версии спокойным, профессиональным голосом, словно речь шла о погоде на завтра, а не о судьбе двухсот семидесяти трёх человек.

Я слушала его и чувствовала, как внутри поднимается тошнота. Теракт. Это слово било по сознанию, как молот. Теракт означал, что кто-то сделал это намеренно. Кто-то заложил бомбу. Кто-то ждал, когда самолёт окажется над океаном, чтобы нажать на кнопку. Кто-то хотел, чтобы они не долетели.

Я выключила телевизор и открыла телефон. Соцсети были заполнены постами о пропавшем рейсе. Люди ставили свечи в профилях, писали слова поддержки, делились ссылками на сбор средств для семей. Но были и другие — те, кто строил теории, кто искал виноватых, кто комментировал новости с холодным любопытством, словно речь шла о сериале, а не о реальной трагедии.

Я нашла группу, созданную родственниками пропавших пассажиров. Тысячи человек, объединённых одной болью. Я вступила в неё, не думая, и начала читать.

«Мой муж был на этом рейсе. Он летел в командировку. Мы разговаривали за час до вылета, он сказал, что любит меня.