Нарвский нахал - Константин Градов
— После обеда у меня сруб.
— А в дождь?
Тимофей подумал.
— В дождь приду. Плату назовёшь сам, а я послушаю.
— Назову, — сказал Гаврила. — Мне торговаться некогда, меня Дарья ждёт.
Петер перевёл Беку про пожарище, про ученика и про очередь. Бек выслушал и сказал длинное, глядя на меня.
— Говорит: девятого он видел только мачты, — перевёл Петер. — Твою и Вреде, над дюнами. Как сошлись и как встали. А дома будет рассказывать так, будто видел всё.
— Пусть рассказывает. Мне не жалко.
Бек дослушал, кивнул, достал из кошеля монету и положил на стол возле моей чарки.
— Задаток, — сказал Петер. — На весну. Чтобы его место ты не отдал другому.
— Весной цена будет другая.
Петер перевёл. Бек кивнул, будто того и ждал, и монету не забрал.
Кувшин с мёдом всё это время стоял посреди стола нетронутый. Я встал, принёс из малой комнаты две лишние чарки и поставил их на светлый край доски, к стене, где никто не сидел. Кувшин поднял правой. Он был тяжёлый, плечо под рубахой потянуло, и первую чарку я налил через край. Вторую — ровно. Потом обошёл стол и налил всем, начиная с Гаврилы.
Никто ничего не спросил. Бек снял шапку и положил её на колено. Фома подвинулся на лавке, подальше от того края.
Выпили молча. Потом Петер сказал Беку что-то по-немецки, Бек засмеялся, Федот попросил передать рыбу, и за столом снова заговорили.
Гаврила ушёл первым. У двери он подождал, пока Тимофей отодвинет засов, и обернулся:
— В понедельник не приходи меня торопить. Во вторник приходи.
Петер с Беком ушли к «Мари», Осип, Федот и Фома — к сваям. Тимофей задержался у двери, подвигал засов, проверил, легко ли ходит, и ушёл к себе — пока ещё к бочару.
Микк уходил последним из мужчин. Он поставил на подоконник деревянную чайку величиной с ладонь — резал её вечерами, пока я лежал с плечом, — и ушёл, не дожидаясь, что я скажу.
Своей лодки у нас с Асей так и не завелось. Теперь «Чайка» у меня стояла у свай, и ещё одна — на подоконнике.
Марта осталась. Она собрала миски и понесла их в малую комнату, к печи. Я взялся помочь и унёс одну, правой рукой. Марта увидела, как я держу левую у груди, и остальное унесла сама. Чарок у стены она не тронула.
У двери она остановилась.
— Приходи завтра вечером, Роман, — сказала она. — Ко мне.
Я ждал, что за этим будет условие. Его не было.
— Приду, — сказал я.
Марта кивнула и тронула пальцем шов на моём рукаве.
— Тимофей шил?
— Тимофей.
— Видно, — сказала она и ушла к себе за стену.
Я задвинул засов. Две чарки стояли у стены полные, и выливать их я не стал. Шов на рукаве был виден и при одной свече. Лучшей рубахи у меня не было, а до завтрашнего вечера взять её было негде.
Глава 23
«Государю виднее»
За ночь бочку у крыльца затянуло ледком. Я пробил его краем ковша, умылся и полез в рубаху. Правую руку я продел в рукав сразу, левую завёл следом, локтем вперёд, и на полпути плечо упёрлось. Повязку я снял ещё до Покрова. От края плеча вниз шёл рубец, бугристый и розовый, и на холоде его так стягивало, что каждое утро я сперва уговаривал руку, а потом уже одевался. До плеча она теперь поднималась. Выше не шла, и канат левой я пока не тянул.
Было тридцатое октября, воскресенье. Ответ на августовское прошение Лобанов обещал не раньше Покрова. С Покрова прошёл месяц. Никита, переправляясь к нам из Ивангорода, говорил мне «нет» вместо «здравствуй»: от моего вопроса он устал раньше, чем я устал его задавать.
С конца сентября я бывал у Марты почти каждый вечер. Сидел у её окна, пока она шила, рассказывал про воду или молчал, а когда у неё начинали слипаться глаза, уходил к себе за стену.
Марта вышла со своего крыльца, когда я вешал ковш на гвоздь. Платок поверх чепца, корзина на локте. До калитки она не дошла и свернула ко мне.
— Завтра ты с утра где? — спросила она.
— У «Грифа». Гаврила ставит в корму новую доску, хочу посмотреть.
— С рассвета?
— Раньше рассвета он не начинает. Говорит, в темноте доска врёт.
Марта подумала, глядя мимо меня на реку.
— Тогда вечером приходи, — сказала она. — К рассвету разбужу.
Она поправила корзину и пошла к калитке. Я остался у бочки с мокрым лицом и утёрся, только когда калитка за ней закрылась.
Степана я узнал издали, по кафтану: в плечах кафтан был ему велик и в апреле, и сейчас. Рядом шёл Тимофей. С Покрова Тимофей до обеда работал у меня по найму, после обеда — у себя на пожарище, а по воскресеньям не работал нигде и только ходил вокруг своего сруба.
— Данила Андреевич идёт, — сказал Степан ещё от калитки. — Велел, чтобы ты был на дворе.
— С чем идёт?
— С грамотой. С государевой, на твоё прошение.
— Что в ней?
Степан покосился на Тимофея, будто тот мог ответить за него.
— Мне не читано. Мне велено сказать, что идёт.
— Я его у пристани перехватил, — сказал Тимофей. — Он к тебе, я к себе. Решил, к себе успею: сруб не убежит. Он мне уже по грудь.
— А дверь?
— Дверь есть. — Тимофей показал подбородком в сторону пристани. — У бочара стоит, к стене прислонена. Стен под неё пока не хватает.
Степан ничего не понял и переспрашивать не стал. За это ему не платили.
Лобанов пришёл после обедни, в шубе поверх праздничного кафтана. Во дворе он остановился и