Нарвский нахал - Константин Градов
— У Бека раненые есть?
— Есть. Легко. — Петер помолчал. — Бек велел сказать ещё: всё, что он везёт, цело. Взятое за лён Вальдов — тоже.
Я закрыл глаза. Марте будет чем рассчитаться с Беком.
— С «Фалька» людей снимать надо, — сказал Петер. — «Чайкой». Туда, кроме меня, никто не подойдёт.
— Снимай.
«Чайка» ушла назад, за косу.
«Гриф» в реку повёл Ханс. Он взял с собой часть своих, остальных оставил на «Угре». Клин он выбил обухом и, повертев в руках, отдал мне. Я сунул его за пояс. Пленных стерегли Никитины, Вреде сидел у нашей мачты под топорами Егоровых. До устья вдоль берега пришлось ползти против ветра, как утром полз «Гриф». За оконечностью косы ветер зашёл в спину, и в реку оба корабля вошли легко.
В повороте на якоре стояли купцы. На «Мари» люди высыпали к борту и кричали что-то по-своему. Я не понял ни слова, но ругани там не было. Артемий на корме своей лодьи перекрестился на «Гриф», шедший за нами, потом на нас.
У кола на берегу стоял Гаврила. Он смотрел на «Гриф» и, когда тот поравнялся с ним, крикнул через воду:
— Роман Матвеевич! Этого — в очередь ставить?
Я не ответил. Гаврила перевёл взгляд на нашу палубу, на парусину у пушки, под которой лежал Егор, и снял шапку. Микк рядом с ним посмотрел на Гаврилу и снял свою.
В июне Лобанов сказал мне: положишь кого из моих — не ходи ко мне рассказывать, я и без тебя узнаю. Я ответил, что узнает от меня первым. Егор был его лодочник. Лобанов про Егора ещё не знал.
Глава 22
«Хозяин дела»
Гаврила снимал уголь с горелой доски рубанком. Стружка шла сначала чёрная, потом серая, и под ней открывалось светлое дерево. С июля доска стояла у стены мастерской под застрехой, и на ней углём были записаны ремонты, которые я после пожара продал вперёд за полцены: чужие борта, чужие рули, чужие лодки. Вчера Гаврила спустил на воду последнюю. Он провёл ладонью по чистому месту, поискал заусенец, не нашёл и прислонил доску обратно к стене.
— Всё, — сказал он. — Что ты в июле продал, то сделано.
— А навес?
— Доска на твой навес ушла в чужие борта. Весной.
Я потянулся за доской — посмотреть сам. Тянулся левой, по привычке, и плечо остановило руку у груди, как останавливало её все эти две недели. Рукав, который Тимофей разрезал мне на «Угре», он пришил на другой же день, как обещал, — швом наружу, чтобы не тёр рану. Я взял доску правой, поглядел на светлое место и поставил обратно.
— Весной так весной.
Шла пятница, двадцать третье сентября. Две недели назад, в такую же пятницу, мы брали «Гриф». Теперь он стоял у наших свай ниже «Угря», выше его бортом, с развороченной кормой, куда в упор ударила наша пушка. «Чайка» сидела рядом с ними у самой воды, как утка возле двух гусей. Сегодня я собирался раздать всё, что лежало у меня за Тимофеевым засовом, — в один день, при свидетелях, чтобы больше к этому не возвращаться.
Купцы рассчитались сполна в тот же день, как «Угорь» довёл их до городской пристани. Первую половину они отдали ещё в августе, у бочек, и её вместе с Бековым июльским задатком я не тронул. Это были первые деньги «Угря». С них по уговору с Лобановым шли доли: стрелкам Прохора, людям Никиты, своим. Левкина — сестре. Стоянку у устья — плату Хансовым людям, хлеб и порох — я держал в долг под вторую половину.
Делил я на Гавриловом верстаке, одной рукой. Всю прошлую жизнь я подписывал бригаде премию по ведомости, а делила её бухгалтерия. Руками я не делил ни разу. Руками выходило медленнее, и каждая кучка весила больше, чем в ведомости.
Первые два узелка я завязал раньше остальных и отложил на край верстака. Второй затягивал зубами, когда пришёл Тимофей.
— Дай, — сказал он и затянул сам. — Кому?
— Этот — Евдокии. Этот — Ульяне.
Тимофей взвесил на ладони один узелок, потом другой. Ничего не сказал и сунул оба за пазуху, туда, где у него с девятого числа лежал Егоров холщовый мешок с ложкой.
— Я её две недели ношу, — сказал он. — С одной ложкой к Ульяне идти не хотел.
Левкину котомку я вынес из комнаты сам. С июня она лежала у меня под лавкой, и развязать её я так и не собрался. Тимофей развязывать тоже не стал, закинул на плечо. Фома в июне искал Евдокию у колодцев и не нашёл. Тимофей нашёл за неделю: Левка с весны стоял в Лобановой служилой записи, писец назвал посыльного, который весной привёл парня записываться, а посыльный знал его семью. Жила она в том же Ивангороде, только на другом краю.
Ульяну Тимофей знал и без писца — по её навесу у перевоза.
Девятого, к вечеру, я сам привёз Егора в Ивангород, в Никитиной лодке. Купцам велел стоять в повороте до утра, Хансу — не пускать вверх по реке ни одной лодки, пока моя не скроется из виду. В июне я обещал Лобанову, что про его людей он узнает от меня. Никитины гребцы шли против течения и на каждом плёсе менялись на вёслах. В служебную избу я поднялся в сумерках, с рукой в Хансовом полотне. Лобанов сидел над записями, писец при нём чинил перо. Я сказал с порога, кого привёз и где он лежит.
Лобанов дописал строку, отложил перо и посмотрел на моё плечо.
— Первым, — сказал он.
Потом надел шапку и пошёл к перевозу, к Ульяне. Меня с собой не взял. Больше мы с ним о Егоре не говорили.
Тимофей закинул котомку повыше и пошёл к перевозу. У ворот он обернулся.
— Евдокии что сказать?