Нарвский нахал - Константин Градов

Я подумал.

— Брат умел чинить. Не только таскать.

Тимофей кивнул и ушёл. Своим я раздал на сваях, из рук в руки: Петеру, Осипу, гребцам «Чайки», Хансовым, Фоме. Фома подержал узелок на огромной ладони и спросил:

— А Левкино?

— Тимофей понёс.

Фома кивнул, зажал узелок в кулаке и так, не развязывая, ушёл к «Чайке».

Осип взял своё последним и задержал меня за рукав, за здоровый.

— «Чайкин» якорь я достал, — сказал он. — У гряды, против сухой сосны, где бросали.

— А я Даниле Андреевичу новый обещал купить.

— Купи, — сказал Осип. — Будет запасной.

К полудню через реку пришла Никитина лодка. Никита привёз Лобанова писца. Писец, видно, всю дорогу берёг сумку от брызг: на сваи он вылез, прижимая её к груди.

— Данила Андреевич велел сказать, — начал он ещё на сходне. — «Гриф» записан за службой. Как «Угорь».

Ходить на нём буду я, отвечать за него — я, чинить — на свои. Это я знал с июня, по «Угрю». Гаврила у дверей мастерской покосился на свою выструганную доску и ничего не сказал.

Деньги на государев якорь я отдал писцу тут же, на сходне. Он порылся в сумке, нашёл августовский лист, на краю которого тогда отметил моё обещание, и зачеркнул пометку.

— Ещё Данила Андреевич пишет про сентябрь, — продолжал писец. — Отдельно. Велел записать шкипера, как тот брал второй корабль. И вот это — тебе в руки.

Он подал мне сложенную бумагу. Я развернул её на колене одной рукой, прочёл, сложил и убрал за пазуху до вечера. Августовское прошение ушло к воеводе ещё до всего этого, ответа на него Лобанов велел не ждать до Покрова, и про «Гриф» в нём не было ни слова.

Никита тем временем стоял у «Грифа» и разглядывал развороченную корму.

— Вреде твой рубаху просит, — сказал он. — Свою, сухую. Говорит, в сундуке на корме лежит, отдельно от прочего.

— Сидит смирно?

— Смирно. Караул при нём и днём и ночью. Про рубаху только и спросил.

— Возьми. Скажешь Даниле Андреевичу — я велел.

Никита полез на «Гриф».

Бек пришёл с «Мари» в своей лодке. День выдался холодный, и нос у него покраснел. Марта вышла к нам с листом под мышкой — тем самым, где с июля стояли Бек, Артемий, Мартен и она сама. Перед тем как сесть к верстаку, она дважды поправила чепец, хотя он сидел ровно.

Свидетельствовал Бек в мастерской, за верстаком. Писец спрашивал по-русски, Марта перекладывала Беку по-немецки. Бек отвечал долго и руками показывал, как разворачивал «Мари» на якорях и как она вытолкнула корму «Фалька» к краю мели, а Марта перекладывала обратно — втрое короче. Девятого Петер пересказал мне всё это на воде в нескольких словах. Писец записывал Мартины слова.

Под конец Бек сказал что-то, загибая пальцы, и Марта перевела не сразу.

— Говорит: по морскому обычаю кто держал корабль под пищалями, пока там не бросили оружие, тому корабль и… — Она поискала слово. — Тому он и достаётся. Спрашивает, какой обычай здесь.

— Здесь его пишет Данила Андреевич, — сказал я.

Марта перевела. Бек засмеялся и ткнул пальцем в писцову бумагу.

— Тогда пусть запишет, что Бек хотел.

Писец оторвался от бумаги.

— Писать?

— Пиши. Хотеть не запрещено.

Писец подумал и написал. Бек проследил, как перо дошло до конца строки, и остался доволен.

Своё с Мартой Бек две недели не кончал: ждал Лобанова человека, хотел свидетеля из крепости. Теперь он полез за пазуху. На верстак легли кожаный кошель — взятое за Мартин лён — и бумага, сложенная вчетверо.

Говорили они по-немецки. Бек откладывал из кошеля на свой край верстака, Марта следила за его пальцами. Кучка у Бека росла, и я открыл было рот. Марта, не глядя на меня, подняла палец. Я закрыл рот. Через минуту она сама остановила Бекову руку — накрыла ладонью и сказала два слова. Бек подумал и одну монету вернул в кошель.

Бумагу он отдал ей последней. Это была мужнина запись, по которой ревельский дом в августе собирался взыскать с Марты её часть двора. Марта прочла её всю, до последней строки, хотя наверняка знала наизусть. Сложила по старым сгибам и убрала в рукав. Из того же рукава достала другую — Бекову запись о залоге, которую в августе привёз с «Мари» Микк, с двумя знаками внизу, — и положила перед Беком. Бек оглядел свой крест с крючком, хмыкнул и спрятал бумагу в кошель.

— Кого писать в свидетели? — спросил писец.

Марта показала пером на меня, потом на Гаврилу.

— Нечаева. И мастера Гаврилу.

Ни Ревелю, ни Беку Вальды теперь не были должны ничего.

Остаток Бек подвинул ей через верстак. Марта проверила его заново, монету за монетой, у Бека на глазах и нисколько этого не стесняясь. Потом разделила неровно и меньшую часть подвинула мне.

— Это за встречу, — сказала она. — За мой лён. Как с Бека, с Артемия и с Мартена.

— С тебя не возьму.

— Возьмёшь, Нечаев. — Она убрала руку. — Иначе выйдет, что я тебе должна по твоей доброте. Я в августе говорила, во что мне это встанет.

Я взял. Потом отделил от своего её долю за сговор с купцами — ту, что она в июле назвала сама, — и подвинул обратно. Марта перевела взгляд с одной кучки на другую и забрала свою, не сдвигая их вместе.

— Отдельно, — сказала она.

Бек что-то сказал, глядя на неё, и Марта перевела, не изменившись в лице:

— Говорит: со мной он больше торговаться не сядет.

— Почему?

— Дорого, — сказала Марта и в первый раз за утро улыбнулась.

Никита вернулся с «Грифа» с рубахой Вреде под мышкой — серой, сухой, аккуратно сложенной, — и забрал свои узелки: Прохоровым стрелкам и своим людям. Сверху я положил ему ещё один.

— Это Егоровым. Тем, кто был с ним на «Угре».

Никита повертел узелок в руках.