Нарвский нахал - Константин Градов

— Рука?

— До плеча поднимается.

— Выше пока и не надо, — сказал Лобанов и достал из-за пазухи свёрток в чистом полотне. — Ответ на твоё августовское. Вчера пришёл через воеводу.

В полотне лежала грамота, свёрнутая трубкой. Лобанов держал её обеими руками и протягивать не спешил.

— Читать сам будешь?

Здешнее письмо я читал медленно. Буквы лепились одна к другой, слова шли без промежутков, половину слов писали коротко, со знаком сверху, и над каждой строкой я сидел, как над чужим чертежом без подписей. Лобанов это знал.

— Сам. Вечером. Скажи главное, Данила Андреевич.

— Морское дело твоё у устья взято в государеву службу, — сказал Лобанов. — «Угорь» и «Чайка» при тебе. Двор с мастерской — при них. Купцов водить к морю и стеречь — на этой воде. Это то, о чём ты просил.

— А сверх того?

— Сверх того — работа. К первому декабря подашь мне, что станешь делать зимой, чтобы весной стоять у устья готовым, а не начинать. Я — воеводе. Воевода — дальше.

— Степан, — сказал я. — Какого года писано?

Лобанов отдал ему грамоту. Степан размотал её до конца, нашёл внизу строку и прочёл:

— Семь тысяч шестьдесят седьмого.

В апреле он прочёл мне из своей записи шестьдесят шестой. Что год здесь начинают с сентября, я помнил уже тогда. Новый год я встретил у Лобанова: первого сентября под звон выпрашивал у него лодки, и с годом он меня не поздравил. Видно, рассудил, что лодки важнее.

Степан свернул грамоту и вернул её Лобанову.

— Про «Гриф» там ничего? — спросил я.

— Ничего. В августе ты про него не просил.

— В августе он ещё ходил под Вреде.

— Потому и не просил, — сказал Лобанов. — Про сентябрь я писал отдельно. Воевода моё донесение принял, «Гриф» велел держать за службой, как держим, а к государю отправил своё. На сентябрь будет свой ответ. Не этот.

— Когда?

— Когда будет. Этого ты с августа ждал.

— Выходит, на воде у меня больше, чем в грамоте.

— Выходит, — сказал Лобанов. — Государю виднее.

— Тогда к декабрю постараюсь, чтобы ему стало ещё виднее.

Тимофей отвернулся к реке. Лобанов глянул исподлобья и сделал вид, что не расслышал.

— К первому успеешь?

— Первое скажу сейчас. «Угорь» и «Гриф» у свай зимовать не будут. Встанет лёд — возьмёт их в себя, а весной тронется и проломит борта. Как твоей лодье у Брагина.

Лобанов помолчал.

— Помню.

— Вытаскивать их надо до льда — на берег, на катки, выше весенней воды. Ворот поставит Гаврила, людей я найму с перевоза. В декабре напишу тебе, что сделано. Просить стану потом, если останется о чём.

— «Гриф» тяжёлый. Поведёт его с катков — с кого спрос?

— С меня.

Лобанов смотрел на меня долго, тем же взглядом, каким в апреле смотрел на мою шишку и чужие поршни. Я подставил раскрытую ладонь и подождал. Лобанов глянул на ладонь, потом мне в лицо и положил в неё грамоту.

В апреле в Степановой записи я был сыном боярским, которого уронило с настила в реку, а вынули другие. Теперь про меня в Москве написали устье.

— И вот что, — сказал Лобанов. — Тут сказано: на этой воде. За косу «Угрю» как было нельзя, так и нельзя. Только теперь это не одно моё слово.

— Значит, про косу теперь спрашивать выше тебя.

— Сперва меня. Через меня. — Он подумал и добавил: — И купцам от государева имени не обещай того, чего тут нет.

— Не стану.

Он кивнул Степану и пошёл к калитке. У калитки остановился и оглянулся на «Гриф».

— Корму хотел посмотреть, — сказал он. — Ладно. В декабре прочту.

Тимофей проводил их взглядом.

— Завтра мне к тебе, как было, Роман? До обеда?

— Как было.

— Значит, катки. Рукавицы возьму.

И пошёл к своему срубу — ходить вокруг.

Я остался во дворе с грамотой в руке, и мне было весело — просто, без оглядки, как не было с апреля. В той жизни мне тоже однажды вручили грамоту, почётную, с гербом, за подъём буксира у стенки. Я забыл её в такси в тот же вечер. Эту я сунул за пазуху, ближе к телу, чтобы не отсырела, и до обеда несколько раз трогал её через рубаху, проверяя, на месте ли.

Мартена после полудня привела Марта. Он шёл за ней через двор и по дороге стукнул костяшкой по бочке у моего крыльца. Бочка отозвалась льдом.

— Он пришёл ко мне, — сказала Марта. — Потом сказал, что ему к тебе. Я привела.

Русские слова Мартен ставил по одному, с промежутками, и сейчас промежутки выходили длиннее обычного.

— Соль пришла, — сказал он. — В четверг. Та, что я в июле заплатил, до письма. Последний ревельский корабль в этом году.

— С солью тебя.

— Шкипер привёз слово. Не от того дома, что мне соль давал. От других купцов. Они «Грифу» платили. Сколько ходили, столько и платили.

— А теперь?

— Теперь Вреде сидит у вас. — Мартен кивнул за реку, на ивангородскую стену. — Весной они хотят в Нарву. С товаром. Под охраной. Просят встретиться. До льда.

— Под чьей охраной?

— Под твоей. — Мартен даже удивился вопросу. — Кто «Гриф» взял, к тому и идут.

— Кто они?

Мартен пошевелил губами, проверяя, всё ли запомнил верно.

— Имён не дали. Сказали, назовут, когда сядете напротив.

— Это не просьба, Нечаев, — сказала Марта. — Кто просит, тот называется сразу. Эти зовут торговаться.

— А тот дом знает, что ты это слово несёшь? — спросил я Мартена.

— Узнает. В Ревеле всё узнают. — Мартен посмотрел на свои костяшки. — Тот дом соли мне больше не даст.

— А эти дадут?

— Эти