Нарвский нахал - Константин Градов

— Им Данила Андреевич ничего не обещал.

— Обещаю я. Сейчас.

— Раздам при всех, — сказал Никита. — Как Данила Андреевич в июне говорил.

Он увёз через реку писца, узелки и рубаху. На верстаке у меня осталось немного, и всё это шло на «Гриф».

После полудня я обошёл двор. Делать в нём мне было нечего, и ходилось от этого медленно. Хансовы сидели на корме «Грифа» и разбирали его снасть: что годится, что под нож. Ханс, увидев меня, поднял обрывок каната и показал, где тот перетёрт.

— Новый, — сказал он.

— Будет.

Ханс бросил обрывок в кучу «под нож» и вернулся к своим. Эта куча была больше той, что «годится».

К воротам подошёл лодочник — немолодой, с мокрыми до локтя рукавами, тот самый, кому я в июне пообещал ремонт, не спросив Гаврилу. Мне он поклонился в пояс, чего летом не делал, и спросил мастера Гаврилу. Гаврила вышел, вытирая руки о фартук, и увёл его в мастерскую. Оттуда было слышно, как лодочник рассказывает про течь, а Гаврила ничего не обещает.

В апреле меня вытащили из этой реки, и всё моё было на мне, мокрое. Теперь у меня были двор, три судна, мастер, которому кланялись отдельно от меня, и кошель, который можно было носить в больной руке и не чувствовать плеча.

Вечером Микк собрал стол в моей большой комнате, как в июле: две доски на козлах. Людей сегодня было больше, и он подставил третью — горелую доску из-под застрехи, выструганную утром Гаврилой. Светлый край пришёлся к стене, под мой угольный причал. Рядом с нарисованной «Чайкой» и вторым судном без имени на стене появилось третье, повыше бортом, с задранной кормой. Кто его дорисовал, никто не признался.

— Корма у него выше, — сказал Гаврила, глянув на стену. — Кто рисовал, пусть глядит лучше.

Микк смотрел в миску.

Пришли Петер с Осипом, Федот, Фома. Хансовы, как и в июле, пили в корчме, где их нанимали. Бек приплыл с «Мари» сам и сел рядом с Мартой. Марта принесла хлеб, Гаврила — копчёную рыбу от Дарьи. Щей в этот раз никто не принёс.

Тимофей вернулся из Ивангорода затемно. Сел у двери, ближе к засову, и на мой взгляд ответил:

— Отнёс. Обеим.

Бек тем временем что-то спросил у Марты. Марта ответила, он спросил ещё. Скоро она переводила ему всё, что говорили за столом, и хлеб у неё лежал нетронутый.

— Петер, — сказал я. — Сядь к Беку.

Петер пересел. Марта посмотрела на меня через стол и взялась за ложку.

Гаврила ел быстро. Завтра была суббота, и Дарья ждала его с последним перевозом.

— Говори, Роман Матвеевич, что хотел, — сказал он. — А то уйду, и скажешь без меня.

— Делить буду при всех, — сказал я. — Чтобы потом каждый мог сказать, что его обделили, а остальные видели, что он врёт.

— Я всё равно скажу, — сказал Тимофей от двери. — Привычка.

Петер перевёл. Бек засмеялся раньше всех, хотя Тимофея знал меньше всех.

— С тебя и начну, раз торопишься, — сказал я Гавриле. — С сегодняшнего дня мастерская не моя. Наша. С каждой работы, какая через неё пойдёт, тебе доля. И в работе твоё слово.

Гаврила положил ложку.

— Доля с работы, — сказал он, раскладывая услышанное по частям. — С досок, с людей, с моих рук. А с «Угря»?

— «Угорь» — служба.

— А с «Грифа»?

— Тоже служба. Зато чинить его — работа. С неё и доля. — Тут меня понесло. — С понедельника и начнём. Корму переберём, пока не встал лёд, руль перевесим, Хансовы снасть…

— С понедельника у меня своя очередь, — сказал Гаврила.

Все замолчали. Бек, не понявший ни слова, перестал жевать: тишину он понимал без Петера.

— После Ильина ко мне лодки записались по полной цене, — сказал Гаврила. — За ними встанет «Гриф». Ты сам в июне с палубы кричал: придёт — пусть встанет в очередь. Я запомнил. Он пришёл.

Федот прыснул в кулак. Тимофей у двери улыбнулся, показав короткий передний зуб.

— До льда не успеем, — сказал я.

— Значит, после льда. — Гаврила снова взял ложку. — Ты мне слово дал или работу?

Ответов у меня было два, и оба хорошие. Я оставил оба при себе.

— Слово, — сказал я. — Когда скажешь, тогда и начнём.

— Скажу.

Микк всё это время сидел на краю лавки и ёрзал. Я повернулся к нему.

— Микк. Ты всё лето при мастере Гавриле. Если хочешь…

— Хочу, — сказал Микк.

Договорить он мне не дал. Он повернулся к Гавриле, и веснушки у него на носу потемнели.

— Мастер Гаврила. Возьмёшь в ученики? Совсем, не на лето. Я сам решил. Не ради Марты…

Марта шевельнулась на лавке и промолчала.

— … ради ремесла, — договорил Микк.

Гаврила взял его руку, повернул ладонью вверх и оглядел мозоли.

— Возьму. Предел скажу сразу. Зиму делаешь, что дам. К весне поставишь лодку сам, от первой доски до последней. Загубишь — покажу где. Переделывать будешь сам.

— Сам, — сказал Микк.

Марта подвинула ему хлеб и больше ничего не сделала.

Бумагу от Лобанова я достал из-за пазухи и передал через стол Тимофею.

— Пожарище у пристани, за бочаром, — сказал я. — Ты там по воскресеньям стоял. Я его тебе выхлопотал: воевода разрешил, Данила Андреевич прислал бумагу.

Тимофей развернул бумагу, подержал, сложил и только тогда спросил:

— Колодец там чей?

— Общий. Через улицу.

— Через улицу — хорошо. Через чужой двор за водой не ходить. — Он завернул бумагу в тряпицу, где лежала отпускная, и спрятал тряпицу обратно. — Стенам теперь есть где стоять. Сруб до снега не подниму, подниму к весне. До Покрова я у бочара, он место держит. После Покрова — до обеда у тебя, по найму. После обеда — у себя. На дверь заработаю.

— Договорились, — сказал я.

— А после обеда, — сказал Гаврила, не