Нарвский нахал - Константин Градов

Над дюнами, со стороны входа, плыли мачты. Одна, за ней другая, поменьше. Последней шла самая большая, с тёмной заплатой на парусе. Они проходили над песком и одна за другой опускались за дюны, в реку.

Вреде тоже их увидел. Люди Вреде у лесенки отступили вниз и встали, глядя на него. Внизу, у мачты, стук стал реже. Вреде опустил саблю и пошёл ко мне вдоль борта, медленно, пока Фома не поднял багор. Тогда он остановился. Седина у него в бороде блестела от брызг.

По-русски он говорил медленно, с запинками, но всякий раз находил то слово, какое хотел.

— Нечаев. В субботу я давал тебе хорошее место. Ты не взял. — Он кивнул на руль. — Теперь даю дёшево. Отпусти руль. Я ухожу в море. Купцы — твои.

— Не могу, — сказал я. — Он на твоём клине.

Вреде посмотрел на щель у головы руля. На светлый дубовый торец, вбитый вровень. Фома за моей спиной фыркнул.

— Купцы и так мои, — сказал я и показал топором за дюны. — Уже в реке. Руль тоже мой. Тебя несёт на берег. А теперь погляди на восход.

Вреде посмотрел. Над дюнами, у самого входа, стояла ещё одна мачта. Она стояла косо и не двигалась.

Что там случилось, я не знал. Знал только, что у корабля на ходу мачта так не стоит.

Вреде смотрел туда долго. Лицо у него не изменилось, только под бородой у скулы дёрнулось.

— Ты хочешь мой корабль, — сказал он.

— Хочу. И людей твоих живыми. Кто бросит оружие, будет жить. Роте у нас с июня, и все его, кто сдался, живы. Спроси у него, как я слово держу.

— Роте я спрошу, — сказал Вреде. — Много спрошу.

— Спросишь. Сидеть вам рядом.

Он ещё постоял, глядя на меня, на примотанный руль, на кровь, что капала с моих пальцев. Потом повернулся к своим и крикнул по-немецки, коротко. И протянул мне саблю рукоятью вперёд.

Взять её было нечем: в правой я держал топор. Я отдал топор Фоме и взял саблю.

Внизу ещё раз стукнуло и стихло. Через борт полетели сабли, пики, чей-то топор. С другой стороны палубы закричал Никита:

— Бросили! Бросили, не бей!

— Кто бросил — не бить! — закричал я с кормы. — Никого!

На «Грифе» стало тихо. Только паруса хлопали над головой, и вода била в борт.

Берег подходил. На песке у воды уже различались камешки. Ханс крикнул что-то с «Угря», и двое его людей, перебравшись к нам через борт, побежали на нос «Грифа», к якорю. Я им ничего не говорил. Загремел канат, якорь пошёл на дно. «Гриф» дёрнулся и развернулся носом к ветру. «Угорь» на Тимофеевой верёвке развернулся вместе с ним.

Обратно на наш нос меня спускал Фома: левая рука не держала. Он перехватил меня за пояс и опустил на палубу.

Егор лежал у пушки, на спине, там, где упал. Пика вошла ему под ключицу, рубаха на груди потемнела насквозь. Глаза ему уже закрыли. Его люди сидели рядом на корточках и молчали.

Тимофей всё держал верёвку. Он сидел у пушечного столба, упираясь в него ногами, хотя оба корабля давно стояли.

— Отпусти, — сказал я. — Стоим.

Пальцы у него разгибались плохо. Он размял их и поднялся. Подошёл к Егору, опустился рядом на колени. Отвязал от его пояса холщовый мешок, где лежала недоструганная ложка, и сунул себе за пазуху.

Я сел на палубу рядом с ними. Ночью Егор спрашивал, возьму ли я его на корабль. Я взял.

Тимофей посмотрел на моё плечо и молча разрезал мне рукав. Рана шла от края плеча вниз, длинная, и края у неё разошлись. Он промыл её водой из ведра, и я зашипел сквозь зубы. Ханс принёс чистое полотно, Тимофей перетянул туго. Я пошевелил пальцами. Пальцы шевелились. Руку я поднял до пояса, дальше плечо не пускало. Кость, похоже, была цела.

— Рукав потом пришью, — сказал Тимофей.

Никитины уже сгоняли пленных к мачте «Грифа». Сам Никита перегнулся к нам через борт. Белая прядь у него в бороде слиплась от чужой крови.

— Как в июне, Роман Матвеевич? Всех к Даниле Андреевичу?

— Как в июне. Раненых перевязать. Вреде — отдельно.

Никита кивнул и ушёл к пленным.

Вреде посадили на «Угре» у мачты, подальше от его людей, и при нём встали Егоровы с топорами. Когда Тимофей кончил с моим плечом, я подошёл к нему.

— Ночью ты знал, что купцы пришли, — сказал я. — Откуда?

Вреде поднял голову.

— Море большое, Нечаев. Глаз много.

Он отвернулся к воде. Второй раз я спрашивать не стал.

«Чайка» пришла из-за косы вдоль берега, когда солнце поднялось высоко. Петер стоял на носу. Он оглядел оба корабля, примотанный руль «Грифа», меня с перевязанным плечом и Егора у пушки. На Егоре его взгляд задержался дольше всего. Спрашивать он ничего не стал.

— Купцы стоят против нашей стоянки, — сказал он. — На якоре, все.

— А «Фальк»?

— На мели, у правой стороны входа. Сдался. Бек велел рассказать.

Беков рассказ он передал коротко, глядя не на меня, а на воду. Бек сделал, как уговаривались на корме: пропустил Мартена с Артемием, а «Мари» поставил у входа наискось, убрал паруса и держал нос на обоих якорях. От кормы протянул ещё конец к основному якорю. «Фальк» пришёл за последними, стреляя по «Мари», и пошёл мимо неё — между её кормой и мелью.

— Шёл он верно, — сказал Петер. — Там ему воды хватало. Кормщик у них знает дело, я в августе видел. Только край у мели там крутой: шаг — и дно. Когда «Фальк» почти прошёл, Бек стал отпускать кормовой конец. Нос якоря держат, а корму «Мари» река понесла к мели — и ему в бок, у самого руля. Его корму туда и отжало. Они парус убирают, выправиться хотят, якорь бросили —