Нарвский нахал - Константин Градов
У самой кормы «Грифа» Ханс налёг на рукоять всем телом. «Угорь» развернулся, теряя ход, и пошёл носом к чужому борту.
— Пушка!
Пушка рявкнула под самой кормой «Грифа». Брызнула щепа, с края кормы кто-то свалился на палубу, наверху закричали. За нашей кормой плеснуло: Никита отдал конец.
Нос «Угря» ударился в борт «Грифа» у кормы, скрежетнул и пошёл вдоль. Тимофей раскрутил крюк и кинул вверх. Крюк перелетел через край чужой кормы. Тимофей дёрнул, и крюк зацепился за брус. Он обнёс верёвку вокруг столба, на котором сидела наша пушка, и откинулся назад всем весом. Верёвка натянулась, «Угорь» дёрнуло и прижало носом к чужому борту.
Надо мной был борт «Грифа», и над его краем уже показались головы. Я взял топор.
И тут мне стало страшно. По-настоящему, впервые с апреля: холод пошёл от живота к горлу, и ноги на миг стали чужими. Под балкой в доке я испугаться не успел. В апреле, когда меня вынули из реки, терять мне было нечего, и я рисковал легко. Теперь за спиной, вверх по реке, у меня был двор у воды, где на стене углём нарисован причал. Засов, который поставил Тимофей. Гаврилова петля на руле. Марта, которая говорила мне «Роман», когда никто не слышал. Всё это можно было потерять за один взмах чужой сабли над краем этого борта.
Первым можно было послать Фому.
— За мной! — крикнул я. — К корме!
Я встал на край нашего носа, ухватился левой рукой за чужой борт и перевалился через него.
У самого края, над Тимофеевым крюком, стоял человек в кожаной куртке и рубил верёвку топором. Он поднял топор для второго удара, и я ударил первым — своим, по его руке. Он вскрикнул и выронил топор.
Вдоль борта, от середины палубы, к нам бежали люди. Передние держали длинные шесты: ими упирались в наш нос и толкали, отпихивая «Угорь». За ними шли с пиками. Снизу Ханс что-то рявкнул, и «Угорь» опять навалился носом. Руль был у Ханса, верёвка — у Тимофея.
Следом за мной через край перелез Егор. Он встал там, где мы перелезали, расставил ноги и поймал ближайший шест руками. Вывернул, отвёл в сторону.
— Лезь! — крикнул он вниз. — Лезь, кому говорю!
За ним полезли его люди, один за другим. Перевалился Фома, с багром в руках и топором за поясом. Я пошёл вдоль борта к корме, к лесенке. Кто-то кинулся на меня сбоку, я отмахнулся топором, не разбирая, куда попал, и пошёл дальше.
За спиной закричали. Я обернулся у самой лесенки.
Егор стоял на краю, у перехода, и держал обеими руками чужой шест. С середины палубы к нему шагнул человек с пикой и ударил.
Пика вошла Егору под ключицу.
Егор выпустил шест, качнулся назад, за край, и пропал. Снизу, с нашей палубы, тяжело стукнуло.
На его место через край уже лез следующий Егоров.
Я повернулся к лесенке.
Наверху стоял человек с саблей. Я полез. Он рубанул сверху, с размаху. Я подставил топорище, сабля соскользнула с него и вошла мне в левое плечо.
Сначала было только тяжело, будто ударили палкой. Потом стало горячо. Пальцы левой руки разжались, топорище поползло из них, и я поймал его правой.
Человек наверху замахнулся снова. Фома протиснулся мимо меня и ткнул его багром в грудь. Тот слетел с верхней ступени назад, и Фома полез за ним. Я полез за Фомой с топором в правой руке. Левая висела.
На корме «Грифа» было тесно. Кормщик держал рукоять руля обеими руками и смотрел на нас. У дальнего борта Вреде с несколькими своими кричал вниз, туда, где с другой стороны лезли Никитины: оттуда неслись стук и ругань. Фома шагнул к кормщику. Тот отпустил рукоять и выхватил нож. Фома ударил его древком по руке, второй раз — по голове, и кормщик сел у борта.
Рукоять качнулась без хозяина. Из-за плеча Фомы на корму вылез Егоров, и я толкнул его к ней.
— Руль держи! — Я ткнул топором в борт, что смотрел на берег. — Клади сюда! Нос — на ветер!
Егоров навалился на рукоять, Фома упёрся рядом. Рукоять пошла через корму тяжело, рывками: вода давила на руль. Я смотрел не на них, а на нос. Нос пополз к морю, туда, откуда дул ветер, и парус над нами дрогнул по краю.
— Так! Мотай!
Фома сорвал с борта моток верёвки, и вдвоём они примотали рукоять к борту, там, куда я показал. Голова руля уходила в корму через прорезь, и между ней и краем прорези темнела щель в палец. Я всадил топор в палубу и вытащил из-за пояса клин.
— Фома! Сюда! Бей!
Фома обухом вогнал клин в щель. Ударил ещё раз, сбоку, как бил утром Гаврила, только в обратную сторону. Клин сел.
Нос «Грифа» дошёл до ветра и там остался. Паруса над нами заполоскали и захлопали, ветер вышел из них, и корабль встал. Палуба качнулась под ногами вяло, без хода. Оба корабля, связанные Тимофеевой верёвкой, медленно понесло ветром к берегу, на закат от косы.
Вреде обернулся. Он увидел примотанный руль, нас у рукояти и крикнул вниз, коротко, сквозь зубы. Снизу по лесенке полезли его люди.
— Лесенку держи!
Егоровы встали над лесенкой. Первого, кто поднялся по пояс, Фома встретил багром, второго — кто-то из Егоровых топором. Внизу, у мачты, дрались с Никитиными, и один из Егоровых рванулся к краю кормы.
— Наших бьют!
— Стой! Здесь держим!
Он остался.
Плечо горело. Кровь текла по рукаву и капала с пальцев на чужие