Нарвский нахал - Константин Градов

Никита ждал меня у берега в лодке, на вёслах сидели двое его гребцов. Остальные его стояли у воды, и дозорный, весь в песке, отряхивал среди них рукава.

— Высадишь меня — вернёшься за своими, — сказал я, пока он вёз меня к кораблю. — Потом пойдёшь за «Угрём» на привязи. Как грохнет наша пушка — отдавай конец и иди к другому борту.

— Чьему борту?

— Того, к кому придём.

Никита глянул через плечо на косу. За ней ничего не было видно, кроме неба.

— Отдам по пушке, — сказал он.

На «Угре» уже не спали. Хансовы сидели у мачты и жевали, Егоровы рядом с ними сушили на себе рубахи, поворачиваясь к ветру то спиной, то грудью. Фома стоял на носу у пушки. Я перелез через борт и крикнул, ещё не встав на ноги:

— Якорь выбирай!

Хансовы поднялись, и по тому, как они вставали, видна была ночь: сначала на колено, потом, держась за борт, на ноги. Ханс сказал им своё, коротко. Одни пошли на нос, к канату, другие к парусу. Егор встал к канату вместе с Хансовыми, хотя его никто не звал. Надрубленный канат выбирали бережно, за надрубом перехватывали руками, и с него текло на палубу. Я прошёл на корму.

— Гаврила! Отдаю канат!

Хансов моряк сбросил запасной конец с кормового бруса. Канат лёг на воду длинной дугой, и Гаврила у кола стал выбирать его на берег — неторопливо, перехват за перехватом, как всякую работу. Микк укладывал канат кольцами у его ног и всё оглядывался на нас. Никита тем временем сходил к берегу за своими и вернулся с полной лодкой. Её конец приняли на корму и завязали.

Якорь вышел из воды, облепленный илом. Течение подхватило «Угорь». Парус пошёл вверх и забрал ветер. Ханс развернул корабль носом к устью. Ветер шёл навстречу, наискось. Ханс держал круто к нему, остальное делала река. Никитина лодка вытянулась за кормой на привязи.

Я позвал Тимофея на корму. Ханс стоял у руля, и говорить с ним можно было, не отнимая его рук от рукояти.

— Слушайте оба, — сказал я. — Говорю один раз и только вам. За косой пойдём не к купцам. Пойдём на «Гриф».

Тимофей ничего не сказал. Ханс посмотрел на меня, потом на косу, за которой «Грифа» не было видно.

— «Гриф» большой, — сказал Ханс.

— Большой. И ползёт против ветра. А нам за косой ветер будет в спину. — Я приставил ладонь ребром к краю другой ладони, у самого запястья. — Нос подведёшь к его борту у кормы. Сбоку, вот так. И держи борт к борту, пока не скажу.

Ханс посмотрел на мои ладони, потом вверх, на парус.

— Подведу, — сказал он. — А держать — это не руль. Это верёвка.

— Будет верёвка. — Я повернулся к Тимофею. — На носу лежит крюк на верёвке. Как сойдёмся — закинешь ему за кормовой брус и держи. Рубить будут. Отпихивать будут. Держи.

Тимофей подумал.

— В июне ты такое с палубы всему берегу рассказывал, — сказал он.

— Теперь вам двоим.

— Этак к зиме и себе рассказывать перестанешь, — сказал Тимофей и пошёл на нос.

Ханс снова взялся за рукоять.

Мимо проползла белая коряга у тростника, против которой в июне лежали стрелки Прохора. Коса кончалась. Тростник поредел, пошёл голый песок, и за его краем открылось море.

Купцы снимались. На «Мари» выбирали якорь, у её борта стояла «Чайка», и на мачте «Чайки» висело белое полотнище. Голос Петера Бек, значит, уже услышал. С востока, в обход мели, к входу бежал «Фальк», лёжа на боку, и под носом у него белела пена. На закате, вдоль берега, круто к ветру полз «Гриф». Он был ещё далеко, но в виду косы. Дальше виду косы Лобанов «Угрю» ходить не велел.

— Ханс, — сказал я. — На него.

Ханс навалился на рукоять. «Угорь» повернул прочь от входа, на закат. Ветер зашёл нам за спину, парус выгнулся, и корабль побежал так, что вода зашумела вдоль бортов.

На палубе замолчали. Егоровы держали в руках багры: они ждали, что встанем у входа и будем встречать купцов. Теперь они смотрели то на вход за кормой, то на меня. Один не выдержал.

— Роман Матвеевич! Купцы же — вон они!

— Ночью вы спрашивали, чего я не дал догнать, — сказал я. — Вот. Догоняем.

Кто-то крякнул. Егор прищурился на «Гриф» левым глазом, будто прикидывал, сколько с него взять.

— С него за лодку и спрошу, — сказал он.

«Гриф» нас заметил. Он не свернул и хода не убавил, шёл, как шёл, к входу, только на носу у него задымило, и следом донёсся гром. Впереди нас, в стороне, вода поднялась белым столбом и опала.

— Мимо! — крикнул кто-то.

Второй раз грохнуло ближе. Над головой треснуло, в парусе появилась дыра, и сквозь неё мелькнуло небо. С «Грифа» захлопали пищали. В борт у носа ударило, брызнула щепа, и Егоров парень схватился за щёку.

— Он нам весь парус издырявит! — крикнул тот, что спрашивал про купцов.

— Хансовым шить до Покрова, — сказал я. — Головы ниже! Пушка — как сойдёмся!

Лобановские засмеялись сквозь зубы и пригнулись. Ханс перевёл своим про пушку. Один из Хансовых присел за неё на носу и держал тлеющий шнур подальше от себя. Фома лёг рядом с ним, в обнимку с багром.

Где-то за дюнами, на восходе, стукнул выстрел, за ним другой. Вход отсюда закрывала коса. У входа, видно, «Фальк» дошёл до «Мари». Больше я туда не оборачивался.

«Гриф» вырастал. Вблизи он оказался выше нас: борт поднимался над нашим, а корма — ещё выше, и с середины палубы на неё вела лесенка. По палубе бегали люди. На корме, у руля, стоял кормщик, а рядом, у края, — широкоплечий человек в тёмной куртке. Вреде. Он смотрел на нас и что-то кричал вниз, своим.

Ханс вёл «Угорь» прямо