Нарвский нахал - Константин Градов
Руль висел на корме, тёмный от воды, в зелёной бороде у самого низа. У верхней петли, над водой, потемневшее дерево было иссечено свежими светлыми зарубками. Железная скоба, которой петля держалась за корму, отогнулась: между ней и деревом пролез бы палец. А в щель между рулём и кормой был вбит клин. Дубовый, светлый, вбитый наполовину.
Гаврила провёл по зарубкам большим пальцем с бороздой на ногте и долго ничего не говорил.
— Клин — чтобы руль не ходил, — сказал он наконец. — Скобу топором отжимали, петлю сорвать хотели. Сорвали бы — руль повис бы на нижней. А на одной он долго не провисит: к полудню отвалился бы сам, и трогать бы не пришлось. — Он ещё раз потрогал скобу. — Петлю я летом вешал. Хорошо вешал.
Он попросил у Никитиного гребца топор и обухом, снизу вверх, коротко ударил по клину. Клин не шелохнулся. Гаврила ударил ещё, сбоку, потом снова снизу. Клин выскочил и упал в лодку, мне под ноги. Скобу Гаврила подбил на место, оглядел и подбил ещё раз.
— Ханс! — крикнул я наверх. — Руль!
Ханс взялся за рукоять. Руль пошёл от борта к борту, ровно, без звука, и вернулся. Ханс переложил его ещё раз, просто так, и кивнул мне сверху.
Гаврила поднял клин со дна лодки и повертел в руках.
— Дуб, — сказал он. — Сухой. Не пожалели. В дело сгодится.
Я протянул раскрытую ладонь. Гаврила посмотрел на неё, на клин, вздохнул и положил клин мне в ладонь. Ладонь была ободрана багром, и мокрое дерево легло на неё тяжело и холодно.
В той жизни у нас из дока выводили сухогруз после ремонта. Машина новая, команда полная, буксиры рядом. На выходе в канал у него ненадолго заело перо руля. Его развернуло поперёк канала и положило скулой на откос. Полдня буксиры стаскивали его оттуда, а он стоял — огромный, исправный, со всей своей машиной — и ничего не мог.
«Гриф» без руля — тоже. Людей и пушек на нём было больше, чем у нас, и перестрелять его нам было нечем. Брать его надо было людьми — у кормы, там, где им правят.
— Надумал что? — спросил Гаврила. Он давно уже смотрел на меня.
— Надумал, — сказал я и сунул клин за пояс.
Гаврила подождал. Я ничего не добавил.
— И правильно, — сказал Гаврила. — Мне и не надо. Мне надо, чтоб петля держала.
Никитины гребцы повели лодку к берегу. За устьем на якоре стояли купцы и ждали «Чайку». За левой косой стоял «Гриф» и ждал купцов. Ночью Вреде сам показал мне, куда бить.
Глава 21
«Нарвский нахал»
Клин за поясом всю дорогу до берега давил в живот. Никитины гребцы ткнули лодку в песок, я выбрался и, пока шёл к «Чайке», дважды сдвигал его вбок. Выбросить было жалко: дуб, сухой, Гаврила бы не простил. Рассвело совсем. С моря тянуло тем же ровным ветром, что поднялся с первым светом, и по реке против течения бежала мелкая рябь. Шла пятница, девятое сентября. Спать я этой ночью так и не лёг.
С дюны закричали. Дозорный стоял наверху во весь рост и махал рукой на закат, за косу.
— Парус ставит! «Гриф»!
На дюну я полез сам. Песок съезжал из-под ног, на середине подъёма пришлось хвататься руками, и ободранные ладони тут же заныли. Наверху ветер ударил в лицо.
Море лежало светлое, в мелкой ряби. Против устья, на глубокой воде, стояли на якоре купцы: «Мари» посредине, большая даже отсюда, по бокам Мартен и Артемий. На закате, за косой, у самого берега, «Гриф» ставил паруса. Полотнище лезло вверх рывками, ветер его подхватывал, и хлопки долетали до дюны. На восходе, за правой мелью, над камышом шевельнулась ещё одна мачта. «Фальк» тоже снимался.
Ветер шёл с моря наискось, от правого берега. «Фальку» он дул в корму: мель огибать широко, зато бежать быстро. «Грифу» дул навстречу: вдоль берега к устью ему ползти против ветра, медленно, подставляя ветру то один бок, то другой. Вреде мог не торопиться. «Фальк» насядет на купцов у входа, а «Гриф» подойдёт к готовому.
— Беги к Никите, — сказал я дозорному. — Пусть подаёт лодку. Меня — на «Угорь».
Он съехал с дюны на заду, подняв за собой песок. Я спустился следом, медленнее.
«Чайка» стояла у кольев. Осип по колено в воде перебирал концы, которые ночью вязал заново, гребцы сидели на скамьях и ели. Гребец с перевязанной головой жевал осторожно, одной стороной. Петер устроился на носу, в рубахе, от которой ночью оторвал полосу на перевязку, и тоже ел.
— Петер. Пора, — сказал я. — Протокой к купцам. Беку скажешь: входить сейчас, за тобой, глубоким ходом. «Мари» — последней. И пусть держит вход.
Петер перестал жевать.
— «Фальк» последних перехватит, — сказал он. — Ему ветер в корму.
— Видел. Для того «Мари» и последняя. Как на корме уговорились.
— А «Гриф»?
— «Гриф» — моё дело.
Петер ждал. Я молчал. Он дожевал и вытер руку о колено. Потом встал.
— Беку я скажу, — сказал он. — А мне ты что скажешь?
— Тебе — всё, что тебе нести. Спрашивать будешь на берегу.
Правило было его, с июня: на воде слушают, спрашивают на берегу. Петер его узнал, хмыкнул в бороду и махнул гребцам.
Осип оттолкнул «Чайку» от кольев и перевалился через борт последним. Вёсла ударили разом. «Чайка» пошла через реку наискось, к правой мели, где в камыше начиналась протока.