Нарвский нахал - Константин Градов

Я вернулся к рулю и взялся за рукоять. Руль пошёл туго, на полпути упёрся и дальше не шёл. Внизу, под кормой, коротко скрипнуло. Ханс положил ладонь рядом с моей и подержал.

— Утром смотреть, — сказал он.

— Утром.

Ночью под кормой нельзя было разглядеть собственной руки. Ханс пошёл к своему раненому. Тот сидел у борта, держа руку на весу. Ханс замотал её тряпкой, приговаривая что-то по-своему, и парень кивал на каждое слово.

С носа подошёл Фома.

— Один перерубили, — сказал он. — Другой надрубили. Держит.

— А ты?

Фома оглядел свои руки, будто проверял, все ли пальцы на месте.

— И я держу.

Никита вернулся скоро.

— На берегу Егор, — сказал он из лодки. — И оба его с ним. Сами выплыли. Сидят мокрые, ругаются.

— Отвези меня.

На берегу пахло мокрым песком и тиной, и люди в темноте находили друг друга по голосам. Петер стоял на коленях у воды, мокрый по грудь, и перевязывал гребцу голову полосой от своей рубахи. Гребец сидел смирно и держал перед собой руки, тёмные от крови. Осип по пояс в воде заново вязал «Чайку» к кольям. Концы, на которых она стояла, были перерезаны у самых кольев, и Осип ворчал себе под нос, что резали дураки: верёвку испортили, а лодью не взяли.

— «Чайка» цела, — сказал Петер, не поднимая головы. — Его — веслом. Голова крепкая.

Гребец кивнул и тут же об этом пожалел.

Убитых у нас не было. Раненых — этот гребец да Хансов парень с рассечённой рукой.

Егор сидел выше по песку, у Никитиной лодки, и выжимал рубаху. Мешок у него так и висел на поясе, мокрый насквозь. Вокруг стояли его люди — и те, что плыли с ним, и те, кого разбудило било. Никитины гребцы вылезли из лодки и подошли тоже.

— Лодку увели, Роман Матвеевич, — сказал Егор, не вставая. — С моря шли, тем берегом, под камышом, и вёслами не плескали. Которые к вам, те, видно, выше нас через реку пошли — я их и не слыхал. А эти от камыша поперёк, прямо на нас. Смотрю — камыш плывёт. А у камыша руки. Мы за борт, они в лодку.

— Все выплыли?

— Все. Вода тёплая, — сказал Егор, и его передёрнуло.

— Догнали бы, — сказал кто-то из лобановских у меня за спиной. — Никита говорит, на привязи вели. Тяжело им.

— Догнали бы, — повторил другой. — Чего не дал-то, Роман Матвеевич?

Сказано было без злобы. Только следующий сказал бы уже «побоялся».

Я повернулся к Егору.

— Егор. Ты эту воду знаешь лучше нас всех. Ночью, в камыше, ты их найдёшь?

Егор перестал выжимать рубаху и подумал.

— Я их не найду, — сказал он. — Они меня найдут. Им что: сиди в камыше да слушай, где вёслами плещут. Подошёл — тут тебя и встретили.

Лобановские замолчали. Своему лодочнику они верили больше, чем мне, и правильно делали.

— Лодку жалко, — сказал Егор. — Лобановская. Данила Андреевич с меня спросит.

— С меня спросит, — сказал я. — Лодки у него просил я.

Егор кивнул, развязал мешок и вытащил недоструганную ложку, тёмную от воды. Повертел в пальцах.

— Размокла, — сказал он. — Строгать мягче будет.

Никита хмыкнул. Егор сунул ложку обратно, затянул мешок и стал натягивать мокрую рубаху.

— Лодки у меня нет, — сказал он из-под рубахи. — А люди есть. Возьмёшь нас на корабль, Роман Матвеевич? На палубе, говорят, сохнут быстрее.

— Возьму. Никита отвезёт.

Пока мы говорили, над правым берегом, со стороны моря, поднялся месяц — старый, узкий, один краешек. Света от него было мало, но после такой темноты хватило и этого. Река проступила тусклой полосой, на ней чёрным встал «Угорь» с канатом от кормы к Гаврилову колу, и я впервые за ночь увидел дюну — светлую, горбатую, с тёмной фигурой наверху.

Фигура вдруг сорвалась с места и побежала вниз, увязая в песке. Это был дозорный с Никитиной лодки. Он подбежал ко мне и сказал тихо, задыхаясь:

— Корабли. За устьем, в море. На якорь встали.

— Сколько?

— Три. Без огней.

— Покажи.

С дюны море открылось сразу, в обе стороны. Под месяцем по нему тянулась тусклая дорожка, и против устья, в стороне от неё, темнели три пятна. Мачты различались, если смотреть долго и не моргать. Пятна не двигались.

Три — сколько ушло, столько и вернулось. И встали там, где мы уговорились с Беком в августе на корме «Мари»: в море против устья, ждать «Чайку». На «Мари» под Бековым знаком уходил за море Мартин лён, и что из него вышло, я узнаю, когда до «Мари» доберусь.

На запад, за косу, я смотрел дольше. Там у морского берега ночевал «Гриф». Ничего там не было видно, одна темнота над водой.

— Кому ещё сказал? — спросил я дозорного.

— Никому. Сразу к тебе.

— Так и держи. Сиди тут. Двинутся — беги ко мне.

Купцы пришли этой ночью. Этой же ночью пришли к нам. Как Вреде узнал — увидел ли паруса с моря засветло или ему донесли, — я не знал. В субботу он предлагал мне доходное место. Я не взял. Сегодня он ответил — без единого слова, топорами.

Утро держалось у меня на двух лодках. Как в июне у коряги: пока чужой занят одним бортом, лодки идут к другому. Одну увели вниз по реке на привязи. Взять новую до утра было негде: до Нарвы против течения к рассвету не дойти, да и там лишней лодки никто наготове не держит. У «Чайки» утром своё дело. А люди внизу, на песке и на палубе, которую ночь спали урывками и в мокром, а эту не спали совсем.

Я спустился с дюны. Никита уже перевёз Егора с людьми на «Угорь», и Хансовы потеснились у мачты. Остаток ночи я просидел на корме, рядом с рулём, и до света его не трогал.

Рассвело быстро.