Нарвский нахал - Константин Градов

— Они к нам не полезут! — крикнул я. — Канаты рубят! Фома, держи нос!

Фома уже держал. Он перегнулся через борт и бил багром вниз, на стук, ухая при каждом ударе, как на колке дров. Рядом били Хансовы — те, кто оказался ближе. Один из них вскинул пищаль и повёл стволом в темноту под бортом.

— Не стрелять! — Я схватил его за плечо. — Егор в воде!

Слов он не понял, руку понял и ствол опустил. С лодки тоже не стреляли. Внизу так же не разобрать было, где свои.

Топор под носом стукнул ещё раз, уже по второму канату. Фома зарычал и ударил так, что багор ушёл вниз почти до рук. Внизу вскрикнули. Стук оборвался. Вёсла плеснули, но от борта лодка не отошла: её понесло вдоль него, назад, по течению.

К корме.

— Руль! — крикнул с кормы Ханс. По-русски, одно слово.

Под кормой стукнуло — коротко и звонко, железом по дереву. Потом ещё. Река сама несла их туда, куда им было надо.

— Багры к корме! — закричал я. — Кто не на носу — к корме!

Тимофей уже стоял у руля, с рогожей на плечах и с топором в руке. Ханс перегнулся через корму и смотрел вниз. Я лёг грудью на борт рядом с ним.

Под кормой было черно. Вода там едва светлела, как мокрая доска, и на ней лежало что-то чернее воды. Оттуда били — ровно, тяжело, с оттяжкой, как забивают клин. После каждого удара руль у меня под рукой вздрагивал.

Я ткнул багром на стук.

Попал в дерево.

Ткнул ниже и сильнее. Багор во что-то вошёл, и внизу заорали. По-немецки я понимал немного, но ругань понимал всякую.

Багор рванули снизу. Меня потащило через корму вслед за ним, головой к воде, и кто-то сзади вцепился мне в пояс.

— Отпусти! — прохрипел Тимофей. — Отпусти ты его!

Я не отпустил. Внизу тоже не отпускали.

Рядом били Хансовы — вниз, в черноту, наугад. Снизу ответили: топор ударил в край кормы у самой руки одного из них. Он вскрикнул и отшатнулся, прижимая руку к груди.

— Отпихивай! — закричал я. — В борт им баграми! От руля!

Ханс повторил по-своему. Багры упёрлись внизу в лодочный борт, и все разом налегли. Мой багор вырвали снизу, ободрав мне ладони. Тимофей рванул меня назад за пояс. Я повис на корме животом. Чёрное пятно внизу отходило от руля, разворачивалось и пропадало в темноте. Стук оборвался. Вёсла плеснули уже далеко. Кого я задел там багром, я так и не узнал.

Корма у меня под животом пошла вбок.

Шум воды под ней стал гуще и ровнее. Течение взяло «Угорь» за корму и повело её от берега, к мели. Один канат был перерублен, второй держал нос, и корма поворачивалась вокруг него медленно, как тяжёлая дверь.

— Держит один, — сказал Ханс. — Резаный.

— Несёт! — крикнул Тимофей.

— Недалеко, — сказал я и закричал к берегу во всю глотку: — Гаврила! Канат!

С берега ответили сразу:

— Даём!

У воды заскрипели уключины, зашлёпали вёсла — к нам. Хансов моряк рядом со мной замахнулся багром.

— Стой! — Я поймал древко. — Свои!

— Свои! — крикнули снизу по-русски. — Канат везём! Принимай!

Голос был Никиты. Лодка ткнулась в корму, снизу подали конец — мокрый, тяжёлый, в песке. Я ещё прикидывал, за что его крепить, а Хансовы уже обнесли его вокруг кормового бруса, ещё раз, затянули и навалились, выбирая слабину. Работали молча и на ощупь: свой корабль они знали и в темноте. Я отдал им корму и повернулся к берегу.

Через воду было слышно, как Гаврила говорит, неторопливо, как в мастерской:

— Ещё оборот. Так. Держи, Микк.

Потом выше и быстрее — Микк:

— Мастер Гаврила! Глянь узел!

На берегу помолчали.

— Держит, — сказал Гаврила.

Канат поднялся из воды за кормой, натянулся, с него полило. Корма прошла ещё немного, дёрнулась и встала. Вода под ней снова зашумела мелко и ровно. Ханс похлопал ладонью по кормовому брусу и сказал что-то своим. Те засмеялись, коротко, сквозь зубы.

Тут я заметил, что Тимофей всё ещё держит меня за пояс.

— За пояс держать — это в плату входит? — спросил он.

— Сверху.

— Запомню, — сказал Тимофей и отпустил.

У «Чайки» кричали давно, всё то время, что мы держали корму, и только теперь я смог туда посмотреть. Ниже по берегу, на светлом песке, у воды метались тёмные фигуры, трещало дерево о дерево. «Чайка» длинным пятном уже отошла от кольев, и с реки её кто-то тянул. Вокруг неё в воде стояли люди — по пояс, по грудь — и тянули к берегу.

— Держи! — кричал Петер. — За борт держи! — И ещё что-то, не по-русски.

В воде глухо стукнуло, закричал человек. Так звучит весло по голове.

Помочь им мне было нечем. Никитина лодка стояла у меня под кормой, а «Угорь» на верёвке к берегу не подтянешь. Я стоял у борта и смотрел на тёмное пятно. Оно перестало отходить. Постояло. Потом медленно поползло назад, к кольям.

Внизу, у воды, часто и вразнобой забили вёсла. Плеск пошёл прочь, вниз по реке, к устью. Что-то пустое при этом гулко стукалось о борт. Егорову лодку уводили на привязи.

— Наша! — крикнул с берега Петер. — «Чайка» наша!

Лодка Никиты уже отвалила от кормы и разворачивалась.

— Роман Матвеевич! Уходят! — крикнул Никита. — С Егоровой лодкой! Догоним! У них пустая на привязи, им тяжело!

— Не гнаться!

— Уйдут ведь!

— Пусть уходят. Ищи Егора. Он в воде, и его люди с ним.

Никита ничего не ответил. Вёсла плеснули. Лодка пошла вдоль берега вниз, туда, где кричал Егор, — небыстро: Никита