Нарвский нахал - Константин Градов

— Про мою плату. Не мало ли ты мне даёшь.

— А ты?

— Сказал: отдельно. — Петер достал из-за пазухи монету Вреде и подкинул на ладони. — Ещё спрашивал, где я буду, когда придут купцы.

— А ты?

— Сказал: на воде. Я всегда на воде.

Монету он убрал. Своей платы за перевод я ему ещё не отдавал и отдал тут же, у коряги. Петер взял её тем же движением, что и монету Вреде.

Вреде торопился. Капитан, которому не к спеху, сам на берег с кошелём не ездит: шлёт старика с перстнем и ждёт. Ревельским хозяевам он, видно, обещал, что до льда дорога в Нарву снова станет платной, и это обещание висело на нём, как на мне — купцы. Чем он станет его исполнять, если не купит меня, где и когда, — этого он не сказал. Я не спросил.

Ветер, как всегда в эти дни, после полудня зашёл с моря, и вверх по реке мы пошли под парусом. Егорова лодка шла рядом. К ивангородским сваям подошли под вечер, и в служебную избу я пошёл вместе с Егором.

Лобанов сидел у окна. Писец за соседним столом поднял голову и взялся за перо.

— Ну?

— Звал на место, Данила Андреевич. «Угорь» водит по реке тех, кого скажет он, за косой его море, зимой мастерская чинит его корабли. С каждого купца мне доля из его руки. Серебро вперёд.

— Что ответил?

— Сказал, что не продаю.

Лобанов перевёл глаза на Егора.

— Слов я не слыхал, Данила Андреевич, — сказал Егор. — Далеко. Видел: он наливал, Роман Матвеевич не пил. Кошель клал — забрал обратно.

Лобанов посмотрел на меня дольше, чем обычно смотрел.

— От моего имени что обещал?

— Ничего.

— А от своего?

— И от своего ничего.

— Это с тобой впервые, — сказал Лобанов и повернулся к писцу. — Пиши. С понедельника, пятого сентября, при Нечаеве у устья две лодки береговой команды с людьми. Старшие — Егор и Никита. Стоят до прихода купцов.

Писец заскрипел пером.

— Никита в июне на «Угре» верёвки рубил, — сказал Лобанов. — Место знает. «Угорь» стоит у устья. Выйти можешь к морскому берегу, в виду косы. Дальше не велю.

— Встану в повороте, под дюнами.

— Ты просил у самого входа.

— Просил. А сегодня мне мои же слова прочли наизусть. Пусть теперь с моря видят одни дюны.

Лобанов кивнул.

— Где встанешь — твоё дело. Лодки потеряешь — спрошу с тебя.

— С меня.

В воскресенье после обедни к нашим воротам пришла Артемиева жена. Пришла не одна: за ней шёл Артемиев складчик, свечник, плотный, с восковыми пятнами на рукаве. Его деньги ушли в море вместе с Артемиевым товаром, и выручку они собирались делить пополам. Гаврила в воскресенье мастерскую запирал, и мы сели у её стены на бревно. Жена держала в руках платок, завязанный узлом, и перекладывала узел из руки в руку.

— Старик приходил, Роман Матвеевич, — сказала она. — С перстнем. Нынче, у церкви.

— Говорит, капитан с тобой вчера не сговорился, — сказал свечник. — И будет у устья драка, а в драке товар тонет. Говорит: дайте сейчас половину того, что Артемий платил «Грифу», и Артемиеву лодью на возврате не тронут. Её одну.

— И спрашивал, как ты встречать будешь, — сказала жена.

— А ты?

— Сказала — не знаю. — Она посмотрела на меня. — Я и не знаю.

— Вот и хорошо.

— Чего ж хорошего? — Свечник подался вперёд. — Ты скажи нам как. Мы тогда старику и не понесём.

Сказать было бы легко. В июне я бы и сказал: с днём, с пушкой, с тем, как загремит. Теперь им оставалось верить на слово человеку, который однажды уже назвал день вслух и в тот день никуда не вышел.

— Не скажу, — сказал я. — Старик спрашивал о том же. Пусть и дальше слышит «не знаю».

Жена переложила узел.

— Артемию велено держаться «Мари», — сказал я. — Встала «Мари» — и он встал рядом. Полезет «Гриф» к «Мари» — Артемиева лодья у него под самым боком. Станет он там разбирать, чья заплатила старику, а чья нет?

— Старик сказал — не тронут, — упёрся свечник.

— Старик берёт сейчас. А тронут — с кого спросишь? Он скажет: не той водой шли.

— А с тебя что спрошу?

— С меня — всё. Вторую половину вы мне отдаёте, только если я их встречу. Не встречу — не платите ни полушки. Он берёт до, я — после. Кто из нас, по-твоему, верит, что довезут?

Свечник засопел и потёр пальцем восковое пятно на рукаве, хотя оно не стиралось.

— А весной? — спросила жена.

— Весной Артемий сам решит, с кем ходить. Я его об этом сейчас не прошу. И тебя не прошу. Прошу за этот рейс: не плати за него, пока он в море. Слово давал он.

Жена посмотрела на свой узел и затянула его потуже.

— Не понесу.

Свечник вздохнул так, будто уже отнёс и пожалел.

— А коли не встретишь?

— Тогда приходи ко мне. Я буду на месте. А старика ищи потом по всей пристани.

Вечером я обошёл тех, кому завтра идти, и вернулся к себе. Едва я сел, в дверь постучали. Я отодвинул засов. На пороге стоял Тимофей.

— Печь с вечера прикрываешь? — спросил он вместо «здравствуй».

— Прикрываю.

Тимофей прошёл мимо меня к печи, заглянул в горшок на шестке и поставил его обратно. Дно у горшка было чёрное.

— Не всегда, — сказал он.

Он сел на лавку, положил шапку на колени и заговорил, не дожидаясь, пока сяду я.

— Хансовы в корчме хлеб берут на неделю. Гаврила нынче топоры точил, в воскресенье. «Чайка» вчера ходила вниз без купца и вернулась без рыбы. Куда — не говори, мне не надо. На эти ночи пойду с тобой. За