Нарвский нахал - Константин Градов

На «вон в тот сарай» он поднял руку и показал вверх по реке, туда, где за поворотами стояла Нарва. Я в июне показывал так же, с палубы, над головами.

— «На Ильин день „Угорь“ выйдет к устью. Илья — по небу, мы — по воде».

Он опустил руку.

— Я приходил слушать, как загремит, — сказал он, снова медленно, с запинкой. — Не загремело.

Свои слова я узнал сразу, с Гаврилы и снасти. Голос был чужой, а слова мои, целые, ни одно по дороге не потерялось. Сенька донёс их Яану, Яан — Керту, Керт — вниз, к морю, и там кто-то сидел над ними, пока не выучил. Сарай, на который показывал Вреде, сгорел в июле вместе с пенькой. Федот после того пожара месяц ел левой рукой.

Вреде ждал. Наверное, того, что я стану объяснять, почему не вышли на Ильин, и рассказывать, когда выйдем теперь и сколько у меня с тех пор прибавилось людей. В июне я бы рассказал.

Я кивнул.

— Так и было, — сказал я. — Слово в слово.

Вреде подождал ещё и, не дождавшись, перешёл на немецкий.

— Говорит: ты умеешь, — переводил Петер. — Взял Роте. Провёл Бека. От «Фалька» ушёл пешком по гряде, он сам видел. Таких людей на этой воде мало. Говорит: зачем такому человеку ломать порядок, который старше вас обоих? В этом порядке для тебя есть место.

— Какое?

— «Угорь» водит купцов по реке, от городской пристани до косы. Тех, кого скажет он. За косой море его, там купцы платят ему, как платили всегда. С каждого, кого ты проведёшь, тебе доля. Четверть того, что он возьмёт. — Петер передохнул. — Зимой твой мастер чинит «Гриф» и «Фальк». Серебром, вперёд. Говорит: он ещё летом тебе сказал, что хорошему мастеру всегда есть работа.

— А мои купцы? Те, что сейчас в море?

— Говорит: на возврате заплатят ему, как всегда платили. Потом ты поведёшь их вверх и возьмёшь своё.

— Из его руки.

— Из его руки.

— А если купец платить ему не захочет?

Вреде ответил сам, не дожидаясь, пока Петер договорит.

— Тогда ты его не ведёшь.

В той жизни мне однажды предложили место у подрядчика, которому я не подписывал приёмку. Начальник участка, машина, оклад, о каком я не заикался. Работы на том месте не было никакой, кроме одной: подписывать. Покупали подпись, а меня брали к ней в придачу.

Место Вреде предлагал хорошее, и я примерил его честно. Зима с работой для Гаврилы и с серебром вперёд. Плата Хансовым без вечного «вторая половина — на возврате». «Угорь» у свай, целый, и никого больше не везти домой под парусиной, как Левку. За одно это можно было отдать многое.

Вреде сказал ещё, и Петер перевёл:

— Говорит: осенью тебя позовёт служба. Корабль у тебя казённый: сегодня он твой, завтра его отдадут другому. А Ревель останется.

Это была правда. Старик с перстнем услышал её в июле от меня самого и донёс. Прошение моё ушло к воеводе в августе, и ответа Лобанов велел не ждать раньше Покрова. Место у Вреде лежало вот здесь, на парусе, рядом с вином. Государево — на столе у воеводы, и что на нём написано, не знал никто.

Я тронул на груди пуговицу. Держалась она крепко.

— Говорит: сколько у тебя людей с Хансом?

— Ханс своих считает сам.

— Говорит: когда ты ждёшь купцов?

— Когда Бек всё продаст.

Вреде усмехнулся и ответил по-русски:

— К Рождеству. Я слышал.

Это я крикнул Сеньке на городской пристани, через головы, а Бек со своей кормы прибавил про Рождество, и пристань смеялась. Смеялась, выходит, не одна пристань.

Вреде налил себе ещё и показал горлышком кувшина на мою кружку. Я не шевельнулся. Он поставил кувшин и снова заговорил по-немецки.

— Говорит: назови цену, — перевёл Петер. — Свою долю. Он послушает.

— Цену называет тот, кто продаёт.

Петер перевёл. Вреде помолчал. Потом снял с пояса другой кошель, потяжелее первого, и положил на парус между кружками.

— Говорит: это вперёд, за ремонт. Место — с этой осени. До льда ты возьмёшь больше, чем за всё лето. Ответ нужен сегодня.

Кошель лежал на парусе, и гребцы у «Чайки» смотрели на него все разом. Я смотрел на Вреде.

— Хорошо ты запомнил, капитан, — сказал я. — Только не договорил.

Вреде поднял брови. Петер открыл рот переводить, но я сказал дальше сам, медленно, чтобы Вреде понял без него:

— «Кто пойдёт за нами в море, тот „Грифу“ больше не платит». Это я тоже говорил. Там же, с той же палубы.

Вреде понял. Улыбка у него осталась, только сделалась уже.

— В море ты не ходишь, — сказал он по-русски.

— Я не хожу. Купцы ходят.

— Слова, Нечаев.

— Пустых слов наизусть не учат.

Вреде заговорил по-немецки, и даже я услышал, что фразы у него стали короче. Петер переводил их одну за другой, не отставая.

— Говорит: жаль. Купцы всё равно заплатят. Дороже. И не тебе.

Кошель он забрал с паруса и вернул на пояс. Потом взял мою кружку, полную, и бережно, не пролив ни капли, слил вино обратно в кувшин.

— Вино хорошее, — сказал он по-русски. — Отвезу.

Он встал. Я встал тоже.

— Я даю тебе хорошее место, Нечаев. Ты не берёшь.

— Не беру.

Вреде поклонился. Я поклонился так же, не ниже.

— Удачной реки, господин Нечаев.

— Река длинная, капитан. До самого моря.

Его люди забрали кувшин, скатали парус, подняли сундучки, и лодка ушла к «Грифу». Вреде сидел на корме лицом к своему кораблю.

До коряги гребли молча. Там Петер перебрался с носа ко мне.

— Он меня спрашивал, — сказал он. — Не для перевода. Между делом.

— О