Нарвский нахал - Константин Градов

Петер стянул рубаху, отжал её через борт и надел обратно мокрую.

— Ты не переспросил, — сказал он.

— О чём?

— Про воду. Шкипера переспрашивают. «Точно по колено? А может, по щиколотку?» Пока он переспрашивает, его на эту щиколотку и сажает.

— Ты сказал — по колено.

— Было по колено.

— Ну вот.

Петер хмыкнул и пошёл на нос к своему шесту.

К полудню ветер, как Петер и говорил, повернул с моря. Протокой мы прошли на вёслах до поворота, а там поставили парус и пошли вверх по реке.

— На берегу — ни слова, — сказал я, когда устье скрылось за поворотом. — Спросят, где вымокли, — мерили воду.

— Мерили, — согласился бородатый. — Ногами.

К ивангородским сваям мы подошли под вечер, когда солнце садилось за нарвскую стену. У старого амбара «Чайка» простояла всю весну, и сторож узнал её издали. Гребцов я оставил при ней, а сам пошёл к служебной избе как был, в непросохшей рубахе и с исцарапанной рукой.

Лобанов сидел у слюдяного окна, писец — за соседним столом. Лобанов поднял глаза и оглядел меня снизу вверх, от мокрых штанин.

— Откуда?

— С моря, Данила Андреевич. Недалеко, куда «Чайке» можно.

— Лодья?

— У ваших свай. Цела. Люди целы, у одного нога порезана. Якорь её лежит на гряде у правой мели.

— Государев якорь.

— Куплю.

Лобанов кивнул писцу. Писец, не поднимая головы, черкнул что-то на краю листа.

— Говори.

— Сегодня у устья нас отрезали от входа. Два корабля Вреде, с обеих сторон: «Гриф» — из-за левой косы, второй, «Фальк», — с восхода, вдоль мели. За кормой «Фальк» водит лодку. Ту самую, что стояла у косы, когда уходил караван.

— Догнали?

— Мы ушли через гряду. Пешком.

Лобанов посмотрел на мои штаны и ничего не спросил.

— Купцы твои в сентябре, — сказал он. — Зачем принёс сегодня?

— Затем, что в сентябре будет так же. Купцы встанут против устья и будут ждать. Один закроет вход, второй пойдёт вдоль мели. Только купцы через гряду пешком не пойдут.

— Кто видел?

— Мои. И они нас.

Лобанов повернулся к писцу.

— Пиши. Двадцать третьего августа у устья два немецких корабля перехватывали государеву лодью и стреляли по ней. Лодья ушла мелью, люди целы.

Писец заскрипел пером.

— Данила Андреевич, в прошлый раз ты говорил: чего не было, того не пишем.

— Это было. — Лобанов не улыбнулся. — Проси, что хотел.

— Когда купцы встанут, «Угрю» стоять у входа. Не под дюнами — у самого входа. А полезет «Фальк» — выйти к морскому берегу. В виду косы, не дальше. И лодки, Данила Андреевич. С людьми.

— «Угрю» за косу я не велел.

— Я и не прошу за косу. В виду косы.

— Купцы когда?

— С начала сентября. Как даст ветер.

— Скажу, — сказал Лобанов. — Не сегодня. Лодки у меня не на одном твоём устье.

— Я подожду. «Фальк» ждать не станет.

— Потому и записали. Иди сушись, Роман Матвеевич.

К своим сваям мы пришли в темноте. Гаврила ждал на мостках с фонарём. Утром он не нашёл «Чайку» у свай, спросить, куда ушла, было не у кого, и к Дарье он в тот вечер не поехал. Он спустился в лодку, посветил на борт, на свежую белую щербину у вёсельного гнезда, и выковырял оттуда ножом пулю.

— Это тебе. — Гаврила положил пулю мне на ладонь. — А дыру мне.

— К утру заделаешь?

— Заделаю. — Он посветил под настил, туда, где утром лежали камни. — Камни где?

— В море.

— Якорь?

— Тоже.

Гаврила погасил фонарь.

— Хорошо сходили, — сказал он в темноте.

Наутро, в среду, гребцы носили с берега в «Чайку» новые камни, и Осип укладывал их под настил, перекладывая за каждым по-своему. Рыжий сидел на мостках с ногой в мокрой тряпке и давал советы. Петер распутывал свою верёвку и заново набивал салом донце гири. Гаврила, вставший затемно, уже вогнал в щербину на борту «Чайки» деревянную пробку и теперь строгал у мастерской.

Старика с перстнем первым увидел Гаврила. Он отложил рубанок, и я обернулся. Старик шёл от ворот по двору и обходил стружку, чтобы не замарать подол.

— Будь здоров, Роман Матвеевич.

— И ты будь здоров. Ремонт?

— Поручение. — Он повернул перстень на большом пальце. — От капитана Вреде.

Петер поднял голову от гири.

— Капитан хочет говорить с тобой сам, — сказал старик. — В субботу, третьего сентября, днём. На морском берегу, у конца левой косы. Он придёт в лодке со своего корабля, ты — на своей «Чайке». Людей бери, сколько в неё сядет, он возьмёт не больше. Толмачом — твоего лоцмана. Своего, сказал, не возьмёт: своему ты не поверишь.

— Зачем ему говорить со мной?

— Мне не сказано. Сказано: тебе выгодно.

— Сам он тебе сказал?

— Ко мне вчера вечером пришли. — Старик посмотрел на меня без улыбки. — Кто — тебе знать незачем, Роман Матвеевич. Ты сам на берегу теперь ни про что не знаешь. Я тоже.

— Выгодно — это его слово или твоё?

— Его. Моё ты в июле слышал. Ещё велел сказать. Лодья у тебя по мелкому ходит ловко. Только купцы по мелкому не ходят. — Старик опять повернул перстень. — По-нашему сказать, мелко плаваешь, Роман Матвеевич.

Рыжий на мостках перестал давать советы.

— Мелко, — согласился я. — Зато он за мной не пошёл.

Старик подумал.

— Так и передать?

— Так и передай. Ему не в новость: он видел.

— Придёшь?

Я обернулся к мосткам.

— Петер. Пойдёшь толмачом?

Петер положил гирю на доски.

— Пойду. Перевод — отдельно.

— С Вреде возьми.

— С Вреде — тоже отдельно.

Гаврила за моей спиной взял