Нарвский нахал - Константин Градов
— Приду, — сказал я старику.
Старик кивнул и пошёл к воротам, обходя стружку. На «Угорь» у свай он не взглянул.
Вреде звал меня на песок у конца левой косы, к тому самому входу, который вчера закрыл передо мной «Гриф». А с начала сентября против этого входа должна была встать на якорь «Мари».
Глава 19
«Цена нахальства»
Пуговица на груди держалась на одной нитке. Я нащупал её, когда застёгивал кафтан на мостках, покрутил и решил, что до вечера она доживёт. Кафтан был лучший из двух моих, суконный, тёмный. Надевал я его редко, потому он и был цел везде, кроме этой пуговицы. Третьего сентября, в субботу, ехать в нём предстояло на морской берег, к капитану Вреде. В последний раз Вреде видел меня с «Грифа», мокрого, у гряды, и мне хотелось, чтобы сегодня он разглядел что-нибудь другое.
«Чайка» ждала у свай. Гребцы были те же, что в августе; рыжий ступал на порезанную ногу уже не морщась. Осип стоял у кормового весла. Петер сидел на носу без верёвки и гири: мерить сегодня было нечего.
Марта вышла из своей половины, когда я ступил на край мостков. В руке у неё было шитьё: видно, сидела у окна с рассвета. Она подошла, взяла пуговицу двумя пальцами и подержала, будто проверяла, правду ли та говорит. Потом вынула из шитья иглу.
Я встал смирно. Осип на корме отвернулся к реке. Марта шила быстро, мелкими стежками, и нитка у неё нашлась тёмная, почти в цвет сукна. Затянув последний стежок, она наклонилась и перекусила нитку у самой пуговицы. Чепец её на миг оказался у меня под подбородком.
Её лён ушёл за море под Бековым люком, а за льном стояла её половина двора. И то и другое она поставила на моё слово. Сегодня это слово собирались у меня покупать.
— Не продавай, — тихо сказала Марта.
— Не продам.
Она кивнула, воткнула иглу обратно в шитьё и ушла к себе. Когда Осип оттолкнул «Чайку» от свай, Марта сидела у окна над шитьём и головы не подняла.
Вниз шли с береговым ветром и по течению, гребцам почти не пришлось работать. Я сидел у мачты и вспоминал четверг.
В четверг, первого сентября, в Ивангороде звонили к новому году. Год здесь начинался в сентябре, как учебный, и Лобанов в его первый день принимал в служебной избе, как в любой другой. Про старика с перстнем и про субботу он знал от меня с прошлой недели. В четверг я пришёл за ответом.
— Сходи, — сказал Лобанов. — От моего имени ничего не обещай. Егора дам с лодкой, пусть у воды постоит.
— А лодки к купцам, Данила Андреевич? А «Угорь» у входа?
— После твоей субботы.
— Думаешь, продамся?
— Думаю, тебе предложат. — Лобанов взял у писца перо и положил подальше. — Послушаю, что ответишь.
Егорова лодка ждала нас в устье, под самым концом левой косы. Лобановские сидели на вёслах, Егор — на корме, с ножом и недоструганной ложкой. Он щурил левый глаз на море и снимал с черенка стружку.
— Там уже, — сказал Егор и показал ложкой за косу. — С утра сидит. Вино привёз.
— Откуда знаешь, что вино?
— Кувшин несли бережно. Воду так не носят.
— Дальше косы не ходи. Стой, где тебя видно.
— Мне Данила Андреевич так и велел, — сказал Егор. — Только короче.
Мимо белой коряги мы прошли глубоким ходом, и за косой открылось море, гладкое под береговым ветром. «Гриф» стоял на якоре дальше от берега, против дальнего конца косы. Паруса у него были подвязаны, по палубе ходили люди. «Фалька» я не увидел. Над правой мелью торчала одна сухая сосна, против которой у гряды лежал наш якорь. У самой воды лежала носом на песке лодка с «Грифа». Людей при ней было не больше, чем в «Чайке».
Повыше, на сухом песке, постелили старый парус. На парусе стояли кувшин и две оловянные кружки, на доске лежали хлеб и копчёная рыба. Вреде сидел у края на низком сундучке. Второй такой же сундучок стоял напротив, пустой.
Осип положил «Чайку» носом на песок рядом с грифовой лодкой, и Вреде встал. С июня он только загорел.
— Господин Нечаев.
— Капитан.
Петер спрыгнул на песок, подошёл к Вреде и сказал ему что-то по-немецки, коротко. Вреде засмеялся, снял с пояса кошель, вынул монету и отдал Петеру. Петер убрал её не глядя. Своему толмачу я пока не дал ничего. Вреде заплатил первым.
Потом Вреде посмотрел мимо меня, на устье, где под косой стояла Егорова лодка.
— Условие было, — сказал он по-русски. — Людей не больше, чем в «Чайке».
— В «Чайку» они не садились, — сказал я.
Вреде подумал и улыбнулся.
— Хорошо. Садись.
Я сел на сундучок. Вреде налил в обе кружки и одну подвинул мне. Заговорил он по-немецки, неторопливо, полными фразами, и Петер переводил за ним, отставая на полслова.
— Говорит: сперва выпьем. О деле на сухое горло говорить — и дело испортить, и вино.
Я взял кружку и поставил её на парус перед собой.
— Скажи ему: я сперва послушаю, за что пьём.
Петер перевёл. Вреде засмеялся и выпил свою. Потом отломил хлеба, положил сверху кусок рыбы, тёмной, лоснящейся, и протянул мне.
— Угорь, — сказал он по-русски. — Копчёный. Хорошо.
Гребцы у «Чайки» перестали переговариваться.
— Мой пока не копчёный, — сказал я. — Хоть в июле над ним и дымили.
Вреде выслушал Петера. Хлеб с угрём он съел сам, не торопясь, и вытер пальцы о край паруса. Сказал по-немецки, недолго.
— Говорит: в июле он был в море, — перевёл Петер. — А дымил тот, кто знал, где у тебя лежит пенька. — Петер помолчал. — Говорит: это знал весь берег.
Вреде улыбнулся и заговорил по-русски. Слов он теперь не искал и ни разу не запнулся.
— «Гаврила справит ему новую