Нарвский нахал - Константин Градов

Глава 18

«Мелко плаваешь»

Гиря ушла в воду без плеска, и верёвка поползла у Петера между пальцами. Узлы на ней он навязал накануне вечером на мостках и никому не дал до них дотронуться. Теперь он перебирал их, не глядя, и смотрел на косу. Верёвка встала. Петер подержал её, выбрал гирю и показал мне донце. В ямку на донце было набито сало, а к салу пристал серый песок с крошкой ракушки.

— Песок с глиной, — сказал Петер. — Якорь возьмёт.

— А воды «Мари» хватит?

— Хватит. И ещё одной «Мари» под ней.

Двадцать третьего августа, во вторник, «Чайка» стояла в море против устья Наровы, на той глубокой воде, куда я на корме «Мари» велел Беку встать на возврате. Отсюда была видна вся коса с дюнами, а с дюн — «Чайка». Место я хотел увидеть раньше Бека: глубину, дно и то, что открывается отсюда в обе стороны. Неделю перед тем с моря дул крепкий ветер, за косой ходила белая волна, и Петер за косу не пускал. Вчера к вечеру стихло, ночью потянуло с берега, и затемно мы спустились по реке.

На вёсла я взял рыжего с бородатым, перевозских, что ходили со мной с весны, и двоих молодых, взятых летом на места Левки и Фомы. Тимофея не звал. Он набивал обручи у бочара за пристанью, и работа у него теперь была своя. На корме у кормового весла стоял Осип и держал «Чайку» носом к берегу, против ветра. Гребцы только трогали воду вёслами, чтобы нас не сносило в море. Рыжий грёб и жевал: с Успенья сало в тряпице у него за пазухой не переводилось.

Море лежало светлое и пустое. На закат от косы уходил низкий берег, белый от песка у воды. На восход, от устья до самого леса, тянулась правая мель: стена камыша, а перед ней широкая светлая вода в песчаных косицах. В камыше, невидная с моря, шла протока. По ней в сентябре «Чайке» выходить к купцам, когда они встанут здесь на якорь и будут ждать голоса Петера.

Петер опустил гирю ещё раз, ближе к косе, и ещё, ближе к мели. Я смотрел на дюны. С них видно «Чайку» — значит, увидят и «Мари». Увидят свои — увидят и чужие. Над дюнами было пусто. Лодки с высоким носом, что в день отхода каравана стояла у дальнего конца косы, тоже не было.

Бородатый перестал грести и показал подбородком на восход.

Над мелью, в самом солнце, белел парус. Солнце только поднялось над правым берегом и било в глаза, парус то пропадал в блеске, то выныривал. Петер щурился на него, держа на весу гирю, с которой капало ему на колени, и ждал, пока парус выйдет из солнца.

— Не купец, — сказал он. — Купец от мели держится дальше. Этот к ней жмётся.

Под парусом шёл корабль, поменьше «Угря», но выше бортом, с задранным носом. Он шёл к устью вдоль самой мели, по её краю, и шёл быстро: береговой ветер дул ему в бок и гнал ровно. За кормой у него на верёвке прыгала лодка.

— Нос видишь? — сказал Петер. — Ханс рассказывал. При «Грифе» у Вреде ходит второй, меньше. Нос высокий, ходит быстро. «Фальк». По-ихнему — сокол.

— Ханс видел?

— Ханс видел, я слышал. — Петер положил гирю на дно лодки. — Теперь и я вижу.

Гриф, сокол — у Вреде все суда были с когтями. У меня была чайка, которая орёт и ворует.

Если здесь второй, первый где-то рядом. Я обернулся на закат. Дюны, песок, пустой берег.

— Домой, — сказал я. — Вёсла на воду.

Осип положил «Чайку» носом на устье, на тёмную воду под тростником левой косы. Шли против ветра, и на каждом гребке «Чайка» тяжело приседала носом.

Над дальним концом косы поднялась мачта — там же, где в июне поднималась мачта Роте. Потом из-за песка вышел и сам корабль. В июне я разглядел его с палубы «Мари», и тогда его пушки смотрели вбок, в море. Теперь «Гриф» обогнул косу и пошёл к устью.

«Гриф» был ближе к входу, чем мы. «Фальк» — дальше, но быстрее. Оба шли в одно место: на глубокий ход у левой косы, куда сейчас правил Осип.

— Осип, — сказал я. — Не туда.

— Домой — туда.

— Там «Гриф» будет первым. А не будет — войдёт за нами следом. Глубокий ход ему впору.

Осип посмотрел на «Гриф» и не ответил. Весло он держал как держал.

— Петер. Мель где ближе?

Петер показал рукой прямо перед нами, наискось к восходу, где тёмная вода кончалась и начиналась светлая.

— Край. По краю гряда, песок. За грядой опять глубже, потом камыш, в камыше протока.

— Воды над грядой?

— С ночи согнало ветром. Мне по колено. «Чайке» мало.

— Где ниже всего?

Петер посмотрел на гряду. Рябь шла по светлой воде и вдоль гряды ломалась белыми гребешками, а в одном месте не ломалась: там вода лежала гладкой полосой.

— Где не белеет. Против сухой сосны.

За мелью над камышом стояла сосна с сухой вершиной.

— Осип, — сказал я. — На сухую сосну.

Осип переложил весло, и «Чайка» отвернула от устья к мели. Молодой на Левкином месте сбился с гребка.

— На мель же…

— Гребите. Во всю.

«Фальк» увидел, куда мы повернули, и прижался к мели ещё ближе. Теперь он шёл наперерез, туда, где гряда против сосны подходила к глубокой воде. Ему помогал ветер, нам — вёсла, и ветер был сильнее. «Гриф» дошёл до конца косы, паруса у него поползли вниз, и с носа ушёл в воду якорь. Он встал у самого входа в глубокий ход — там, куда мы гребли бы сейчас, послушай я Осипа.

— Камни за борт! — сказал я. — Двое гребут, двое кидают.

Под настилом у мачты лежали камни. Я велел положить их весной, когда Тимофей сшил «Чайке»