Нарвский нахал - Константин Градов

— Чего?

— «Чайку». Она выйдет к тебе мелким путём, через правую мель, протокой. Петер будет на ней. Подойдёт на голос и скажет моё слово: входить. Тогда на мачте у «Чайки» поднимут белое полотнище. Снимаешься и идёшь за ней. За ней. Не впереди.

Бек слушал Петера и смотрел на меня. Потом спросил, и спросил то, чего я от него ждал.

— Говорит: белую тряпку поднимет кто угодно, — перевёл Петер. — Хоть Вреде.

— Поднимет, — сказал я. — Поэтому сперва голос, потом полотнище. Полотнище без голоса — стой. Голос без полотнища — тоже стой.

На верфи крановщик слушал одного стропальщика, которого знал в лицо и по голосу. Махни рукой хоть главный инженер — груз висит и ждёт. Слово «стоп» крановщик принимал от любого: остановиться никогда не поздно, а поехать по чужой руке можно один раз в жизни.

— Входить — только по Петеру, — сказал я. — Стоять — по любому сомнению.

Бек выслушал и сказал что-то, уже с улыбкой. Петер переводить не стал. Он ответил Беку сам, по-немецки, и не улыбнулся.

— Что он сказал? — спросил я.

— Спросил, что будет, если Петер охрипнет. Я сказал, что кричу на этой воде дольше, чем он по ней ходит.

Бек засмеялся и поднял ладони. Потом спросил ещё, уже без смеха.

— Петер позовёт — значит, у входа чисто? — перевёл Петер.

— Нет. Петер позовёт — значит, мы рядом. Чисто там может и не быть. Войдёшь при своих, а не в пустое устье.

— А если за нами следом пойдут?

— Мартен с Артемием входят первыми, за «Чайкой». Они легче, проскочат быстро. «Мари» — последней. Встанешь у входа снаружи, где глубоко, и держишь его, пока они не пройдут. На якорях — на основном и на завозном, том, что в июне возила «Чайка». Канаты твои, ворот твой, люди твои.

Петер переводил долго. Бек слушал и смотрел через борт на воду.

— А ты где будешь? — перевёл Петер.

— Где понадоблюсь. У твоего борта стоять не обещаю.

Бек хмыкнул, и Петер перевёл не сразу.

— Говорит: значит, последней пойдёт «Мари». С самым дорогим грузом.

— И с самым высоким бортом, — сказал я. — С двумя якорями. С охраной при пищалях. Больше вход держать некому. А как её ставить — тебе виднее. Ты на ней ходишь, не я.

Бек посмотрел вниз, на свою палубу, будто прикидывал, сколько она весит на двух канатах. Потом сказал Петеру несколько слов и кивнул мне.

— Говорит: последним так последним, — перевёл Петер. — Охрана у него всё лето ест его хлеб. Пусть хоть раз отработает.

— Когда тебя ждать, Андерс? — спросил я. — Скажешь мне — буду знать один.

Бек подумал. Говорил он теперь медленно, и Петер успевал за ним слово в слово.

— Раньше сентября не вернусь. С начала сентября — как даст ветер. Дня не знаю и врать не буду.

— С начала сентября и жду.

— А Артемий? Мартен?

— Им одно: где ты встал на якорь, там и они встали. Остальное скажешь им сам, когда встанете. И своим людям — тогда же.

— А на берегу?

— На берегу не знает никто. Я тоже.

Бек кивнул. Потом показал большим пальцем вверх, на свой парус, подвязанный к перекладине, и сказал что-то, отчего Петер хмыкнул.

— Говорит: если в море ты его не узнаешь, узнаешь по заплате. Нового паруса он и в этот раз не купит.

— Скажи ему: первое его слово за всё лето, сказанное без цены.

Петер перевёл. Бек подумал и назвал цену за заплату. Мы спустились на пристань.

Отходили, когда солнце поднялось над ивангородской стеной. Ханс поднял руку, и его люди разобрали канаты молча, каждый свой. Я стоял на корме «Угря» рядом с Петером, он держал руль. С пристани, поверх голов, крикнули:

— Роман Матвеевич! Назад-то когда ждать?

Кричал Сенька. Пристань притихла: ответа ждал не он один.

— Когда Бек всё продаст, Сенька, — сказал я. — А торгуется он быстро. Ты видел.

На пристани засмеялись: Бека здесь знали. Бек с кормы «Мари» спросил у Петера, над чем смеются, и Петер прокричал ему через воду. Бек сложил ладони у рта и крикнул в ответ.

— Говорит: тогда к Рождеству, — сказал Петер. — Торгуется он не быстро. Он торгуется дорого.

Засмеялись громче. Артемиева жена наконец отдала мужу узел.

Парус «Угря» пошёл вверх, хлопнул и забрал ветер. Я оглянулся. Марта стояла на пристани у пустого места, где утром лежали её тюки, и рук не поднимала. Рядом с ней Микк махал обеими, чёрными до локтя.

За нами снялась «Мари», за ней Мартен, последним — Артемий. В повороте, где в июне «Мари» тянуло на мель, Бек убрал часть паруса заранее и прошёл ровно, не отходя от правого берега. Петер оглянулся на него один раз и больше не оглядывался.

К устью вышли до полудня. Я поставил «Угорь» там же, где в июле, под левой косой у дюн, и мы отдали якорь. Мимо нас, под самым тростником, по тёмной воде пошёл караван. Белая коряга лежала на своём месте. «Мари» прошла её грузно и низко, и Бек на корме снял шапку. Мартен прошёл молча, шевеля губами. Артемий с кормы своей лодьи перекрестил нас, потом море.

Пока они выходили, Хансовы люди достали еду. Ханс развернул тряпицу с копчёным угрём и протянул мне кусок.

— Пост, Ханс.

— Угорь — не мясо.

— Угорь — рыба. А нынче и рыбы нельзя.

Ханс оглядел кусок в руке, потом палубу под ногами, пожал плечами и съел кусок сам.

Фома, у которого в тряпице были хлеб и огурец, проводил угря глазами до самого Хансова рта.

Когда за косу