Нарвский нахал - Константин Градов

Ветер тянул с берега, ровный и прохладный. Такой, по словам Петера, держится до полудня, а потом поворачивает с моря. «Угорь» Ханс со своими людьми увёл к городской пристани на рассвете, пока Микк носил тюки, и Петер ушёл с ними к рулю. У наших свай осталась одна «Чайка», и вода там, где всё лето стоял корабль, казалась непривычно широкой.

Микк уложил в лодку последний тюк и выпрямился. Рукава у него до локтей почернели: Беков уголь пачкал всё, к чему прикасался.

— Довезёшь к «Мари», — сказала Марта. — Отдашь Беку в руки. Пусть напишет, что принял, и чтобы там было…

— Что принял тюки с его знаком. — Микк взял весло. — Ты вчера говорила.

— Я хочу, чтобы…

— Два раза говорила.

Марта закрыла рот и подала ему второе весло, которое он и так собирался взять.

— А после я на «Угорь»? — спросил меня Микк.

— После «Угорь» уйдёт к устью, — сказал я. — А Бекова бумага поедет у тебя за пазухой. Её отдашь Марте.

Микк повернулся к реке, туда, где над городской пристанью уже торчали мачты, и кивнул. От мостков он оттолкнулся сильнее, чем было нужно.

Мы с Мартой пошли берегом. Лист нёс я, чернильницу — она: половину платы за выход купцы отдавали сегодня, и Марта хотела записать её при них, как записывала всё остальное. Шла она быстро, в чистом чепце, и ни разу не оглянулась на лодку. Я оглянулся дважды. Микк грёб ровно.

На городской пристани толклись те, кому никуда не надо было плыть. «Мари» стояла у самых свай, высокая, чёрная от смолы, и сидела так глубоко, что с пристани можно было заглянуть ей в открытый люк. Бековы люди катили по сходне бочки с водой. Дальше стояло судно Мартена, за ним Артемиева лодья, а у края пристани — «Угорь» с подвязанным парусом. Ханс сидел у него на корме и чинил ту же рукавицу, что и в июле. Рукавица у Ханса, по-моему, рвалась только в те дни, когда ему хотелось посмотреть по сторонам.

Артемия провожала жена, маленькая, в тёмном платке, с узлом в руках. Артемий дважды протягивал за узлом руку, и оба раза она не отдавала: рано ещё. Мартеновым людям какая-то девка принесла хлеба и стояла у сходни, хотя хлеб у неё давно взяли. Сенька-перевозчик сидел на краю пристани с веслом на коленях и смотрел на всё сразу.

Плату купцы отдали у бочек, один за другим. Артемий развязывал свою тряпицу так долго, что жена успела ему что-то шепнуть. Мартен, прежде чем отдать кошель, постучал им по бочке. Бек вынес свою половину с корабля сам, положил передо мной и поклонился Марте. Марта записывала, расстелив лист на соседней бочке и прижимая его локтем от ветра.

Потом по сходне спустился Беков кормщик, лысый, с обгоревшей на солнце макушкой. Он подошёл к Мартиным тюкам: их свезли сюда ещё вчера и сложили у сходни под парусиной. Кормщик показал на тюки, потом на люк и спросил что-то по-немецки.

Марта не стала отвечать словами. Она подняла ладонь, дождалась, пока он посмотрит, и показала на бочки, которые ещё стояли на пристани, на мешки, на корзины с хлебом. Потом повела рукой к своим тюкам и к люку. Последними.

Кормщик пожал плечами и крикнул своим. Двое сдёрнули с тюков парусину и бросили на бочку. На каждой бирке чернел выжженный знак Вальдов, а рядом, прямо по мешковине, — Беков угольный крест с крючком.

Я стоял рядом с Мартой. Сказать мне было что, и я промолчал. Пристань смотрела на тюки. Мартен у своего борта поднял руку постучать и опустил её. Петер, сошедший с «Угря», постоял над тюками и отошёл к краю пристани. Марта стояла, сложив руки, и смотрела, как наверх поднимают бочки.

Микк подвёл лодку к ступеням пристани, когда наверх ушла последняя корзина. Он выскочил на ступеньку, закинул конец за сваю и подал первый тюк Бековым людям раньше, чем его попросили. Лён пошёл быстро: с лодки на пристань, с пристани на сходню, со сходни в люк. Микк носил вместе со всеми.

На верху сходни кормщик остановил его и ткнул пальцем в тюк. Вместо креста на мешковине чернело пятно величиной с ладонь: по дороге Микк прижимал этот тюк мокрым рукавом. Кормщик покачал головой и сказал что-то, отчего Бековы люди засмеялись.

Немецкого Микк не знал. Он поставил тюк на сходню, взял в пальцы бирку и повернул её к кормщику знаком Вальдов. Потом поднял к его лицу свой рукав, чёрный до локтя. Потом показал на пятно.

Бек вышел на смех к сходне, посмотрел на рукав, на бирку и захохотал громче всех. Достал из кармана уголь и нарисовал крест с крючком заново, рядом с пятном. Микк дождался, пока он дорисует, и только тогда поднял тюк.

Бумагу Бек вынес из-под кормового настила, исписанную до половины. Микк взял лист, повертел и не ушёл. Он показал на пустое место под письмом, на бирку, на крест и протянул лист обратно, придерживая палец на пустом месте. Бек сперва нахмурился. Потом снова полез в карман за углём и внизу листа нарисовал оба знака рядом: выжженный и свой.

Микк сбежал по сходне и отдал лист Марте. Марта прочла немецкое, потом знаки внизу.

— Это кто придумал?

— Я. — Микк подумал и добавил: — Ты читаешь по-немецки. Я читаю знаки.

Марта сложила лист и убрала в рукав.

— Хорошо, — сказала она.

Микк посмотрел на меня. Я кивнул. Он ушёл к лодке, сел на ступеньку и подставил солнцу чёрные рукава.

Я поднялся на «Мари». Петер — за мной. Бек ждал нас на корме, у руля, и, когда мы подошли, сказал кормщику два слова. Кормщик ушёл на нос, к бочкам. С кормы была видна вся пристань. Нас с пристани слышно не было: на носу стучали бочки, и кормщик ругался на своих.

— На возврате в устье сам не входи, — сказал я.

Петер перевёл. Бек ответил коротко.

— Почему? — перевёл Петер.

— Потому что в устье тебя ждать проще всего. Глубокая вода там одна,