Нарвский нахал - Константин Градов

— А раньше тебе из Ревеля писали, с кем ходить?

— Нет.

— Ни разу?

Мартен честно подумал, шевеля губами.

— Ни разу.

— Значит, раньше ты им был дешевле.

Мартен погладил бочку ладонью.

— Мне тоже написали, — сказала Марта. — В ту же субботу. Тот же длинный принёс.

Мартен повернулся к ней.

— Тебе — про что?

— Ждать до лета, если сниму свой товар и отговорю тех, кого привела к Нечаеву.

— Меня.

— Тебя.

— И?

— Вот, — сказала Марта. — Отговариваю.

Мартен перевёл глаза с неё на меня и хмыкнул.

— Плохо отговариваешь.

— Как умею.

— Старик с перстнем правду сказал, — проговорил Мартен. — Осенью тебя позовёт служба. А Ревель останется.

— Останется, — сказал я. — И запомнит, кто как ходил. Сойдёшь по этому письму — на будущий год тебе пришлют покороче.

Мартен постучал по бочке, но тише.

— Мартен, — сказал я. — Тебе когда-нибудь платили за то, чтобы товара не было?

— Бывало.

— Сколько тогда стоит товар?

Он пошевелил губами.

— Больше, чем платят.

— Ревель сейчас платит. Тебе — солью на зиму. Ей — целым годом своих денег. Заимодавцу всё равно, с кем ходит должник, лишь бы долг вернул. Этому не всё равно. Он платит, чтобы мы не вышли. Значит, наш выход стоит дороже, чем он платит. Твоё место в листе — твоя доля в этой цене. Её ты сейчас и носишь в амбар.

Мимо нас как раз несли тюк. Мартен проводил его глазами.

— А соль?

— Соль не моя, обещать её не стану. Моё — «Угорь» у устья, на выходе и на возврате. Что у тебя на зиму уже куплено?

— Угол амбара. Придёт в октябре. Заплачено в июле, до письма.

— Привезут?

— Привезут. — Тут Мартен даже губами не пошевелил. — Деньги у них. В долг не дадут, а за что взяли — привезут. С этим у них крепко.

— А старое чем отдашь, если спросят сразу?

— Есть чем. Летние деньги. Отложил на осень: хотел взять соли больше прежнего.

Мартен оглянулся на амбар.

— Отдам старое — зима худая. Угол. — Он помолчал. — Не отдам — Ревель и дальше будет мне писать, с кем ходить.

Потом он постучал по бочке, на этот раз двумя пальцами, и крикнул своим по-немецки. Люди с тюком остановились, переглянулись и понесли его обратно к сходне.

— Проветрил? — спросил я.

Мартен поднял глаза к небу, чистому с утра.

— Проветрил. Сыро нынче.

Марта отвернулась к реке.

Обратно она пошла не к воротам, а вдоль воды, длинной дорогой. Дела у нас там не было, и я пошёл с ней.

Роте в июне говорил мне через Петера: Вреде платят ревельские купцы, у которых склады в Ревеле, и им надо, чтобы дорога в Нарву стала дорогой. В июле у нас сгорела пенька. В конце июля ревельский дом в один день, через одного человека, написал двоим из нашего листа. Огнём у Вреде не вышло, теперь он писал. Отсрочка вдове — это ревельские деньги, отложенные на год, и за что их откладывали, я видел в Мартиной кладовой. Если мы выйдем и вернёмся, не заплатив «Грифу», весной «Грифу» не заплатит никто из Нарвы. Этот рейс решал для Вреде всю дорогу, и помешать ему он был готов любой ценой, лишь бы платил за неё кто-то другой.

Марта шла рядом и смотрела на воду. У старой ивы она сорвала лист, повертела его и пустила по течению. До самого перевоза мы о деле не сказали ни слова.

В понедельник Петер принёс от Бека два слова: «Мари» нагрузится к среде. Мартен догрузился ещё в воскресенье. Следом за Петером к «Угрю» пришёл и он, постучал по свае особенно уверенно и сказал: «Старое отдал. Пусть теперь пишут». Артемий за всю неделю ни о чём не спросил: товар его стоял на борту с Ильина дня, и ждать он научился лучше меня.

Вечером ко мне постучала Марта. Я отодвинул засов. В одной руке у неё была связка свечей, в другой — её чернильница.

— У тебя их нет, — сказала она и положила свечи на стол. — Я видела.

— У Тимофея были.

— У Тимофея были мои.

Уходить она не стала. Взяла со стола лист и разглядывала свою строку.

— В ту субботу надо было тебе сказать. Про Мартена и про караван. Тут дело твоё.

— А про двор?

— Про двор — моё.

Она обмакнула перо и под своей строкой дописала: в залоге у Бека, до возврата. Подула на лист и положила его на место.

— Доброй ночи, Роман.

Я зажёг одну из её свечей и сел к листу. Дня в нём по-прежнему не было. В среду вечером я впишу его сам и обойду с ним тех, кто идёт. Ближе всех из них жила Марта — за стеной.