Нарвский нахал - Константин Градов

Сказал он это с удовольствием и ждал, оценю ли.

— Зачем ему писать?

— Чтобы знать, что брать. Если Марта свой товар с каравана не снимет. — Микк поднял ведро и опять поставил. — Марта велела чужим не говорить. Ты же не чужой.

Я похвалил его за мастерскую. Было за что.

Марта сидела у себя у окна и шила. На коленях у неё лежал Миккин кафтан с оторванным рукавом, на лавке рядом — коробка с нитками и тот самый сложенный лист. В субботу я видел его у неё в руке и пошёл держать Гавриле доску.

— Ревельский человек приходил по делам дома, — сказал я.

— По делам дома, — ответила Марта, не поднимая головы.

— Завтра он придёт писать дальше. Микк мне сказал. Мастерскую он ему писать не дал и очень этим доволен.

Марта перестала шить. Положила руки на кафтан и посмотрела в окно, на мостки, где стояла её лодка.

— Микк, — сказала она.

— Микк думал, что я знаю. Когда ты собиралась мне сказать?

— Когда решу, что делать.

— Решать можно было вдвоём.

— Вдвоём? — Марта воткнула иглу в кафтан. — Скажи я тебе в субботу, к вечеру ты бы знал, как мне быть. К утру велел бы.

— Не велел бы.

— Это долг моего дома, Нечаев. Не твоего листа.

— А условие — про мой лист. Микк сказал: если не снимешь товар.

Марта взяла с лавки письмо, развернула и стала читать — сразу по-русски, как переводила купцам чужие условия, без пропусков и ничего не прибавляя от себя.

— «Дом напоминает вдове Вальд о долге её семьи и о сроке. Дом готов ждать до будущего лета, если вдова снимет свой товар с русского каравана и уговорит тех, кого привела, сделать то же. Если нет — дом в срок взыщет долг с её части двора и с имущества семьи». — Она сложила лист. — Дальше поклоны.

Про долг в письме было меньше, чем про караван.

— Мартен с субботы не грузится, — сказал я. — Ты его отговаривала?

Марта подняла глаза и свела брови в одну прямую черту.

— Нет.

— Я спросил.

— Ты спросил, — согласилась она. — Значит, допустил.

— Допустил. На полдороге от Микка до твоей двери. До двери не донёс.

— И на том спасибо.

— Мы весь июль молчали про день при чужих, — сказал я. — Я не думал, что ты станешь молчать при мне.

— Ты сам так научил: кто не идёт, тот не знает. Мой долг с тобой не идёт.

— Твой товар идёт. Твои моряки стоят на «Угре». Мартен вошёл в лист под твоё слово. Сними ты товар да обойди купцов — я узнал бы об этом у устья, по пустой воде.

— Я не сняла.

— Пока.

— Мне дают год, Нечаев. Год без ревельского срока.

— А мне — год без каравана. Сойдёшь ты — сойдёт Мартен, он твой. Артемий один не пойдёт. Останется Бек, и весь берег увидит, что Нечаеву хватило одного письма.

Марта отложила кафтан на лавку.

— Ты пришёл не ко мне, Нечаев. Ты пришёл к своему листу. Ревельский в субботу тоже ходил по моему двору и прикидывал, сколько он весит в твоём караване. Он хоть написал прямо.

— Он хочет, чтобы ты сошла. Я хочу, чтобы ты шла.

— Оба хотите.

Ответа у меня не нашлось. Нашлось другое, хуже.

— Сколько ты им должна?

Марта не ответила.

— Я заплачу. С первых денег за выход.

— С первых денег «Угря» — доли стрелкам Прохора, людям Никиты и Левкиной сестре. Об этом весь двор знает.

— Значит, со вторых.

— Вторые — на возврате. Если встретишь.

— Займу.

— У кого? В Ревеле?

— Завтра сведёшь меня к этому ревельскому, — сказал я. — Поговорю с ним сам.

— На каком языке?

По-немецки я понимал «Мари», «Реваль» и ругань.

— Ты переведёшь.

— Значит, я буду за тебя говорить с ним о моём долге. — Марта кивнула, будто прикинула цену и нашла её смешной. — Хорошо придумано.

Она снова взяла кафтан, но иглу не тронула.

— Денег твоих я не возьму. Ревелю я должна по мужниной записи. Тебе буду должна по твоей доброте. Это дороже.

За окном Микк нёс к мосткам второе ведро и старательно не глядел в нашу сторону. Я постоял.

— К ревельскому я не пойду, — сказал я.

— Не пойдёшь.

— Поругались, значит.

— Поругались. — Марта вытянула иглу и нашла место, где остановилась. — Свой выход я найду сама. Мартена я к тебе привела. Удержать его — твоё.

На крыльце меня ждал Микк с пустым ведром.

— Она на меня сердится?

— На меня, — сказал я.

Два дня мы с Мартой здоровались. Здоровалась она как всегда, и от этого было только хуже.

Во вторник ревельский пришёл снова. Марта встретила его на крыльце и в сени не пустила. Говорили они недолго, по-немецки; сумку свою он так и не открыл. Микк в это время тянул с Хансовыми людьми парус на «Угре»: пришёл сам, с утра, и сказал, что немца Марта сегодня встретит одна.

Гаврила в тот день спускал лодку приказчика обратно на воду, и я взялся подкладывать катки. Лодка сошла ровно и закачалась на воде. Гаврила сел на последний каток и вытянул ноги.

— Полдня со мной на катках, — сказал он, — и ни разу не сказал, что можно быстрее. С Мартой поругался?

— Видно?

— Слышно. Тихо больно.

Вечером я спросил Петера, чем Ревель держит Мартена. Петер, глядя на реку, ответил: соль. Мартен всю жизнь берёт соль у одного ревельского дома осенью, а