Нарвский нахал - Константин Градов
— А у меня под стеной каждый вечер новый дурак с деньгами. — Егор отложил ложку. — Прошлым летом купца из воды за бороду вынул. Так он с меня потом за бороду спрашивал. Половину, говорит, ты мне в руке оставил.
Засмеялись все, даже Гаврила. Микк смеялся так, что уронил Федотов хлеб.
Петер не засмеялся.
— У устья в позапрошлом году шкипер ждал ветра пять дней, — сказал он. — На шестой ему надоело, пошёл при худом. Сел на бар с товаром и с людьми. Три дня снимали.
— Так то не вода, — сказал Егор. — То шкипер.
— Без шкипера вода никого не топит.
Егор подумал и взялся за ложку.
Мне было хорошо. Я сидел с краю, у двери, ближе всех к засову, и отсюда видел всех сразу.
— Раз уж о баре, — сказал я. — Петер, завтра с утра возьмёшь «Чайку», промеряешь вход, пока ветер с берега. Ханса возьми, пусть его люди посмотрят. Егор, тебе…
Егор перестал жевать. Марта положила ложку на край миски.
— Роман Матвеевич, — сказал Гаврила. — Завтра.
Я остановился.
— Завтра, — сказал я. — Отменяю. Петер, завтра спи.
— Я и так собирался мерить, — сказал Петер. — С утра. Пока ветер с берега.
Тут засмеялись надо мной, и громче, чем над купцом с бородой.
— Видал, Роман Матвеевич? — сказал Егор. — Ты ему день назвал, а он его и без тебя знал.
— Спорить вам не о чем, — сказал Гаврила и кивнул на край стола, где стоял мой горшок, чёрный с одного бока. — Самая опасная вода сегодня — в горшке у хозяина.
— Я кашу не для еды варил, — сказал я. — Чтобы гости на дым шли.
— Шли, — сказал Егор. — На Ульянины щи.
Марта ничего не сказала. Она отломила хлеба, обмакнула его в щи и посмотрела на меня поверх свечи.
Гаврила поднялся первым — успеть к последнему перевозу, к Дарье. У двери он подождал, пока я отодвину засов.
— Завтра лодку приказчика ставлю на катки, — сказал он. — По записи.
— За полцены.
— За полцены, — согласился Гаврила и ушёл в темноту, к пристани.
Последним ушёл Егор, сунув в мешок ложку, к которой за вечер так и не притронулся ножом. Я задвинул за ним засов и сел к столу. Лавки стояли вкривь, как их бросили гости, и расставлять их я не стал. Свеча Марты догорела до половины, рядом с ней лежали её лист и Беков задаток. Слово за эту монету я дал сегодня в мастерской, а исполнять его придётся у устья, когда купцы пойдут назад.
Глава 16
«Ревельский долг»
Верхнюю петлю руля Гаврила смазал в тот же вечер, как обещал, а заметил я это только в субботу, тридцатого июля. С утра я поднялся на «Угорь», взялся за руль и переложил его от борта к борту. Руль ходил молча. Я переложил ещё раз, просто так, и Ханс на корме поднял голову от каната, который сращивал: посмотреть, что хозяину не нравится. Хозяину всё нравилось.
У городской пристани грузилась «Мари». С наших свай было видно, как Бековы люди носят по сходне тюки и как она понемногу садится в воду. У Мартенова судна тоже грузились. Когда «Мари» сядет совсем, я назову день. Пока дня не знал никто, включая меня, и мне это нравилось. Лист Марты лежал у меня в комнате, за Тимофеевым засовом. Читать его было незачем: все строки я знал наизусть. Я всё равно перечитывал его по утрам.
Около полудня от Мартиного крыльца к воротам прошёл немец. Высокий, сутулый, в добротном тёмном сукне не по жаре, с кожаной сумкой у бедра. Шёл он медленно и смотрел по сторонам: на мастерскую, где Гаврила со своими конопатил вытащенную на катки лодку приказчика, на «Угорь» у свай, на Мартину лодку у мостков. У ворот остановился и оглядел двор ещё раз, весь, от воды до огорода. Так я сам когда-то обходил чужой цех перед тем, как назвать цену ремонта: ни на чём не задерживаясь и всё складывая в уме.
Марта стояла на крыльце со сложенным листом в руке. Увидев меня, она убрала лист в рукав.
— Покупатель? — спросил я.
— Ревельский человек. По делам дома.
Про Ревель она мне уже говорила в апреле, на мостках у ивангородского перевоза: торговый дом, с которым рассчитывается её дом, и это не моё дело. Второй раз спрашивать я не стал. Гаврила как раз позвал подержать доску, и было куда девать руки.
В понедельник, на Спаса, начался пост. Кашу я теперь варил без сала, и Гаврила, заглянув утром в мой горшок, сказал, что пост мне на пользу: портить стало нечего.
Петер пришёл с пристани к полудню и сел на сходню «Угря».
— Мартен не грузится, — сказал он.
— С какого дня?
— С субботы. Половину погрузил, вторая стоит у него в амбаре. Люди сидят на борту без дела. Я спросил. Говорит: подожду.
— Чего?
— Не сказал. — Петер подумал. — В субботу к нему приходил ревельский. Длинный, в тёмном сукне.
Длинный в тёмном сукне за одну субботу успел и к Мартену, и на Мартино крыльцо. Идти к Мартену сейчас значило при всей пристани спрашивать купца, почему он не грузится к выходу, дня которого не знает никто. Я решил вечером спросить у Марты: Мартена ко мне привела она.
Вечера ждать не пришлось.
После полудня Микк доливал бочку у мастерской — ту, что стоит там с мая, с ведром и багром. Бочка была почти полная, и он стоял над ней с полным ведром, прикидывая, сколько ещё войдёт.
— Завтра с утра поможешь Хансу с парусом? — спросил я.
— Завтра не могу. Немец опять придёт.
— Какой немец?
— Ревельский. Он пишет, что у